Три мушкетёра
Шрифт:
— Совершенно уверен.
— Кто вам сказал?
— Госпожа де Ланнуа, которая, как вы знаете, всецело предана вашему высокопреосвященству.
— Почему она не сообщила об этом раньше?
— То ли случайно, то ли из недоверия, но королева приказала госпоже де Фаржи остаться ночевать у нее в спальне и затем не отпускала ее весь день.
— Так… Мы потерпели поражение. Постараемся отыграться.
— Я все силы приложу, чтобы помочь вашей светлости. Будьте в этом уверены.
— Как все это произошло?
— В
— Где именно?
— В своей спальне…
— Так…
— …как вдруг ей передали платок, посланный кастеляншей…
— Дальше!
— Королева сразу обнаружила сильное волнение и, несмотря на то что была нарумянена, заметно побледнела…
— Дальше! Дальше!
— Поднявшись, она произнесла изменившимся голосом: «Подождите меня десять минут, я скоро вернусь», затем открыла дверь и вышла.
— Почему госпожа де Ланнуа не сообщила вам немедленно обо всем?
— У нее не было еще полной уверенности. К тому же королева ведь сказала: «Подождите меня». И она не решилась ослушаться.
— Сколько времени королева отсутствовала?
— Три четверти часа.
— Никто из придворных дам не сопровождал ее?
— Одна только донья Эстефания.
— Затем королева вернулась?
— Да, но лишь для того, чтобы взять ларчик розового дерева, украшенный ее монограммой, с которым она и удалилась.
— А когда она вернулась, ларчик был при ней?
— Нет.
— Знает ли госпожа де Ланнуа, что находилось в ларце?
— Да. Алмазные подвески, подаренные королеве его величеством.
— И вернулась она без этого ларца?
— Да.
— Госпожа де Ланнуа полагает, следовательно, что королева отдала ларец герцогу Бекингэму?
— Она в этом убеждена.
— Почему?
— Днем госпожа де Ланнуа как камер-фрейлина королевы всюду искала ларец, сделала вид, что обеспокоена его исчезновением, и в конце концов спросила королеву, не знает ли она, куда он исчез.
— И тогда королева?..
— Королева, густо покраснев, сказала, что накануне сломала один из подвесков и отправила его в починку к ювелиру.
— Нужно зайти к королевскому ювелиру и узнать, правда это или нет.
— Я уже был там.
— Ну и что же? Что сказал ювелир?
— Ювелир ни о чем не слыхал.
— Прекрасно! Прекрасно, Рошфор! Не все еще потеряно, и кто знает, кто знает… все, может быть, к лучшему.
— Я ни на мгновение не сомневаюсь, что гений вашего высокопреосвященства…
— …исправит ошибки своего шпиона, не так ли?
— Я как раз собирался это сказать, если бы ваше высокопреосвященство позволили мне договорить до конца.
— А теперь… известно ли вам, где скрывались герцогиня де Шеврез и герцог Бекингэм?
— Нет, ваша светлость. Мои шпионы не могли сообщить ни каких точных сведений
— А я знаю.
— Вы, ваша светлость?
— Да. Во всяком случае, догадываюсь.
— Желает ли ваше высокопреосвященство, чтобы я приказал арестовать обоих?
— Поздно. Они, должно быть, успели уехать.
— Можно, во всяком случае, удостовериться…
— Возьмите с собой десять моих гвардейцев и обыщите оба дома.
— Слушаюсь, ваше преосвященство.
Рошфор поспешно вышел.
Оставшись один, кардинал после минутного раздумья позвонил в третий раз.
В дверях появился все тот же офицер.
— Введите арестованного! — сказал кардинал.
Г-на Бонасье снова ввели в кабинет. Офицер по знаку кардинала удалился.
— Вы обманули меня, — строго произнес кардинал.
— Я? — вскричал Бонасье. — Чтобы я обманул ваше высокопреосвященство!..
— Ваша жена, отправляясь на улицу Вожирар и на улицу Лагарп, заходила вовсе не к торговцам полотном.
— К кому же она ходила, боже правый?
— Она ходила к герцогине де Шеврез и к герцогу Бекингэму.
— Да… — произнес Бонасье, углубляясь в воспоминания, — да, верно, ваше высокопреосвященство правы. Я несколько раз говорил жене: странно, что торговцы полотном живут в таких домах — в домах без вывесок. И каждый раз жена моя принималась хохотать. Ах, ваша светлость, — продолжал Бонасье, бросаясь к ногам его высокопреосвященства, — вы и в самом деле кардинал, великий кардинал, гений, перед которым преклоняются все!
Сколь ни ничтожно было торжество над таким жалким созданием, как Бонасье, кардинал все же один миг наслаждался им.
Затем, словно внезапно осененный какой-то мыслью, он с легкой улыбкой, скользнувшей по его губам, протянул руку галантерейщику.
— Встаньте, друг мой, — сказал он. — Вы порядочный человек.
— Кардинал коснулся моей руки, я коснулся руки великого человека! — вскричал Бонасье. — Великий человек назвал меня своим другом!..
— Да, друг мой, да! — произнес кардинал отеческим тоном, которым он умел иногда говорить, тоном, который мог обмануть только людей, плохо знавших Ришелье. — Вас напрасно обвиняли, и поэтому вас следует вознаградить. Вот, возьмите этот кошель, в нем сто пистолей, и простите меня.
— Чтобы я простил вас, ваша светлость! — сказал Бонасье, не решаясь дотронуться до мешка с деньгами — вероятно, из опасения, что все это только шутка. — Вы вольны были арестовать меня, вольны пытать меня, повесить, вы наш властелин, и я не смел бы даже пикнуть! Простить вас, ваше высокопреосвященство! Подумать страшно!
— Ах, любезный господин Бонасье, вы удивительно великодушны! Вижу это и благодарю вас. Итак, вы возьмете этот кошель и уйдете отсюда не слишком недовольный.
— Я ухожу в полном восхищении.