Три мушкетера
Шрифт:
— Негодяй! — сказал он молодому человеку, к которому после смерти Бекингема вернулось спокойствие и хладнокровие, по-видимому не оставившие его до конца. — Негодяй! Что ты сделал!
— Я отомстил за себя, — ответил Фелтон.
— За себя! — повторил барон. — Скажи лучше, что ты послужил орудием этой проклятой женщины! Но, клянусь тебе, это будет ее последним злодеянием!
— Я не понимаю, что вы хотите сказать, — спокойно ответил Фелтон, — и я не знаю, о ком вы говорите, милорд. Я убил герцога Бекингема за то, что он дважды отклонил вашу просьбу произвести меня в чин капитана. Я наказал его за несправедливость,
Винтер, ошеломленный, смотрел на солдат, взявших Фелтона, и поражался подобной бесчувственности.
Одна только мысль омрачала спокойное лицо Фелтона. Когда к нему доносился какой-нибудь шум, наивному пуританину казалось, что он слышит шаги и голос миледи, которая явилась кинуться в его объятия, признать себя виновной и погибнуть вместе с ним.
Вдруг он вздрогнул и устремил взор на какую-то точку в море, которое во всю ширь открывалось перед ним с террасы, где он находился.
Орлиным взором моряка он разглядел то, что другой человек принял бы на таком расстоянии за покачивающуюся на волнах чайку, — парус шхуны, отплывавшей к берегам Франции.
Он побледнел, схватился рукой за сердце, которое готово было разорваться, и понял все предательство миледи.
— Прошу вас о последней милости, милорд! — обратился он к барону.
— О какой! — спросил лорд Винтер.
— Скажите, который час?
Барон вынул часы.
— Без десяти минут девять, — ответил он.
Миледи на полтора часа ускорила свой отъезд; как только она услышала пушечный выстрел, возвестивший роковое событие, она приказала сняться с якоря.
Судно плыло под ясным небом, на большом расстоянии от берега.
— Так угодно было Богу, — сказал Фелтон с покорностью фанатика, не в силах, однако, отвести глаза от крохотного суденышка, на палубе которого ему чудился белый призрак той, для кого ему предстояло пожертвовать жизнью.
Лорд Винтер проследил за взглядом Фелтона, перевел вопрошающий взор на его страдальческое лицо и все понял.
— Сначала ты один понесешь наказание, негодяй, — сказал он Фелтону, который, неотступно глядя на море, покорно подчинялся уводившим его солдатам, — но, клянусь памятью моего брата, которого я горячо любил, твоей сообщнице не удастся спастись!
Фелтон опустил голову и не проронил ни слова.
А лорд Винтер сбежал с лестницы и поспешил в гавань.
XXX
ВО ФРАНЦИИ
Когда английский король Карл I узнал о смерти Бекингема, его первым и самым большим опасением было, как бы эта страшная весть не лишила ларошельцев бодрости духа. Поэтому он старался, как рассказывает Ришелье в своих "Мемуарах", скрывать ее от них возможно дольше. Он приказал запереть все гавани своего государства и тщательно следить за тем, чтобы ни один корабль не вышел в море до отплытия армии, которую снаряжал Бекингем и за отправкой которой после его смерти король сам взялся надзирать.
Он довел строгость этого запрета до того, что даже задержал в Англии датских послов, которые уже откланялись ему, и голландского посла, который должен был доставить в Флиссинген ост-индские корабли, возвращенные Карлом I Соединенным Нидерландам.
Но, так как он позаботился отдать этот приказ только через пять часов после печального события, то есть в два часа дня, два корабля успели выйти из гавани.
За это время, впрочем, в лагере под Ла-Рошелью не случилось ничего нового; только король, очень скучавший, как всегда, а в лагере, пожалуй, еще больше, чем в других местах, решил уехать инкогнито в Сен-Жермен— провести там праздник святого Людовика и попросил кардинала снарядить ему конвой всего из двадцати мушкетеров. Кардинал, которому иногда передавалась скука короля, с большим удовольствием предоставил этот отпуск своему царственному помощнику, обещавшему вернуться к 15 сентября.
Господин де Тревиль, уведомленный его высокопреосвященством, собрался в дорогу и, зная, что его друзья, по неизвестной ему причине, испытывают сильное желание и даже настоятельную потребность вернуться в Париж, разумеется, включил их в конвой короля.
Четверо молодых людей узнали эту новость через четверть часа после г-на де Тревиля, так как они были первыми, кого он осведомил о ней. Вот когда д’Артаньян особенно оценил милость, которую оказал ему кардинал, наконец-то позволив перейти в мушкетеры! Если бы не это обстоятельство, д’Артаньяну пришлось бы остаться в лагере, а его товарищи уехали бы без него.
Нечего и говорить, что их побуждала вернуться в Париж мысль о той опасности, которая угрожала г-же Бонасье при встрече в Бетюнском монастыре с ее смертельным врагом — миледи. Поэтому, как мы уже сказали, Арамис немедленно написал той самой турской белошвейке, у которой были такие влиятельные знакомства, чтобы она испросила у королевы разрешения для г-жи Бонасье выйти из монастыря и удалиться в Лотарингию или Бельгию. Ответ не заставил себя долго ждать, и через девять-десять дней Арамис получил следующее письмо:
"Любезный кузен!
Вот Вам разрешение моей сестры взять нашу юную служанку из Бетюнского монастыря, воздух которого, по Вашему мнению, вреден для нее. Моя сестра с большим удовольствием посылает Вам свое разрешение, так как она очень любит эту славную девушку и надеется в случае надобности быть ей полезной и в дальнейшем.
Целую Вас.
Аглая Мишон".
К этому письму было приложено разрешение, составленное в следующих выражениях:
"Настоятельнице Бетюнского монастыря надлежит передать на попечение того лица, которое вручит ей это письмо, послушницу, поступившую к ней в монастырь по моей рекомендации и находящуюся под моим покровительством.
В Лувре, 10 августа 1628 года.
Анна".
Можно себе представить, какую пищу веселому остроумию молодых людей давали эти родственные отношения Арамиса с белошвейкой, называвшей королеву своей сестрой! Но Арамис, два-три раза густо покраснев в ответ на грубоватые шутки Портоса, попросил своих друзей впредь не возвращаться к этой теме и заявил, что, если они скажут ему по этому поводу хоть одно слово, он больше не прибегнет в такого рода делах к посредничеству своей кузины.