Три Л

Буглак Татьяна

– Ещё нет девяти вечера, так что можно провести первые процедуры. Кто из них слабее всего?

Дежурный лаборант, ошалев от внезапного вторжения нового начальника и его непонятной спутницы, хлопал губами, как задыхающаяся на берегу рыба, потом ответил, обдав девушку запахом перегара:

– Ньютон-три, Дирак-один, Шрёдингер-три, но…

Девушка, оттолкнув его, сорвала с вешалки халат и подошла к первой из указанных кювет:

– Здравствуй. Меня зовут Лена, я буду тебя лечить.

Лев Борисович молча смотрел, как Лена осторожно дотрагивается до медузоподобного тела ребёнка. Учёного

ударило осознание того, что теперь он погубил и её жизнь: хозяева центра не выпустят девушку, слишком много она знает и слишком независима. А он? Он будет лоялен. Ради неё и ради сына. Лепонт, которого он только вчера считал просто моделью, был его сыном. Ради этих двоих учёный будет лоялен. До срока.

5

«Больно! Больно! Что происходит?!»

Он ничего не понимал. Только что он дремал, ощущая «хорошо» отсутствия боли и слабое «плохо» того, что чего-то начинает не хватать, а теперь ему делали больно, но совсем не так, как раньше. Его касались, тёрли, передвигали, но не только это было больно – больно было от всего. На него обрушились совершенно неизвестные ощущения. Через боль и страх пробивались странно искажённые, визгливые голоса.

– Дышит? Ого! Орёт! Ну что, шлёпнешь его, акушер недоделанный?

– Такого бугая? Он сдуру меня рукой заденет, будете от стенки отклеивать. Да зафиксируйте вы его! Кладите на каталку!

– Говорите вполголоса! – Это говорит Он, только почему-то голос не такой, как обычно, и тоже визгливый. И намного громче, чем всегда.

– Да что ему будет? Ещё одна кукла. А правда, что за него мы премию получим?

– Ещё хоть кто назовёт его «куклой», получит письмо об увольнении! Осторожнее!

Он немного успокоился, услышав Его голос, но сразу же накатила новая волна боли и страха. Что всё это значит?

– Лев Борисович, что с ним? Он слепой?! – Теперь говорит Она, и снова голос искажён.

– Нет, девочка, всё хорошо. Глаза в порядке, но мозг ещё не научился видеть. Скоро научится.

– Видеть? Значит, теперь он видит?

– Кладите его сюда.

– Не в кювету? – Опять чужой, плохой голос.

– Нет, пусть привыкает к нормальной жизни. Дайте одеяло. И притушите свет! Где еда?

– Вот. – Ещё один голос, похож на Её, но другой, неприятный. – А он красавчик! Настоящий Лепонт!

– Выйдите из бокса!

– Как хотите. Сами его кормить будете. Вот бутылка.

– Может, лучше зонд? Захлебнётся же на… нафиг.

– Не выдумывайте. Ну-ка, давай, подними голову, во-от так. Лена, милая, подай бутылку. Та-ак, открываем рот.

С ним что-то делали, и делал именно Он. Что-то неприятное, но ведь Он не может делать плохо! Надо подчиниться. Тьфу! Что это?!

– Капризничает. – Несколько голосов рассмеялись.

– Он ещё не знает, что такое еда. Ну-ка, мальчик, ещё раз. Ты должен есть, иначе умрёшь.

В горло полилось что-то жидкое и сладкое. Теперь это были не абстрактные слова, они обрели смысл. И ему пришлось глотать это жидкое. Хорошо! Ещё!

– Вот

молодец. Теперь спи, всё хорошо. Ты со всем справился.

Голоса отдалились. Последнее, что он слышал, был Её вопрос:

– Его нужно кормить очень часто?

– Нет. Пять раз в день, как обычного больного. Ему ведь не надо расти.

Стало тихо и спокойно, только неправильно. Но он так устал, что не хотел думать, почему неправильно. Он хотел спать. Последнее ощущение было приятное: он – «настоящий Лепонт».

* * *

– Ну что, будем завтракать?

Его голос. Хорошо. Но вокруг всё… Не плохо, но не так. Столько новых ощущений, ещё вчера ошеломлявших, пугавших его. Теперь они стали не такими сильными, более привычными. Новые чувства – это так странно. Вот одно из них, от него немного больно.

– Притушите свет, для него это слишком ярко.

Значит, это свет? Но свет видят. И он теперь видит? Но пока ничего не понятно.

– Давай-ка, поешь.

Ещё одно ощущение, уже знакомое. Это еда. Она вкусная, жидкая, тёплая. Значит, ощущение не одно, их несколько, связанных вместе. Надо научиться есть.

– Ну что, профессор, будете менять пелёнки? – Чей-то смех. Телу странно: сначала очень тепло, но не всюду, а потом холодно и мокро – это ещё одно, прежде абстрактное, слово, ещё одно ощущение. И ещё ему вдруг хорошо, легко стало.

– Где простыни? Помогите его поднять. Да держите же его руки, он ещё не умеет контролировать движения. Где подгузники?

Устал, слишком много всего. Хочется спать.

* * *

Свет, неясные образы перед глазами, знакомые голоса.

– Ну как он, Лев Борисович?

– Хорошо. Будешь делать массаж?

Тишина, короткое прикосновение.

– Что с тобой, милая?

– Не могу. Сейчас. Он – не они. Не могу. – Вздох. – Всё. Где крем?

Знакомое прикосновение. Но почему-то не приятно, а обидно. Почему «он – не они»? Есть кто-то ещё? Лучше?

– Ай!

– Лена, ты в порядке?!

– Да, только синяк, наверное, будет. У него тяжёлая рука.

* * *

Проступающий на светлом фоне силуэт. Приближается. Можно рассмотреть.

– Ну что, малыш, как сегодня себя чувствуешь?

Это Его голос. Значит, и лицо Его? Дотронуться.

– Тихо, тихо. Ты так мне глаз выбьешь. А ты молодец, за три дня научился видеть.

* * *

С каждым пробуждением он узнавал что-то новое. Вот рука перед лицом. Это его рука, и её можно рассматривать и даже взять в рот. Вот потолок, стены. Они наполовину закрыты белым, которое называют «шторы». Выше штор стены прозрачные, и видно, что потолок тянется дальше, дальше. И на нём яркие пятна, дающие свет. Вот шкафчик, в нём разные вещи: то, что стелют под него, называется «простынки», то, что надевают на него – «подгузники». Это слово ему не нравится, оно смешное и обидное, хотя никто не смеётся и не хочет его обидеть. Надо что-то сделать, чтобы не надевали подгузники, но что – пока непонятно.