Три креста
Шрифт:
– Короче, всё друг с другом перемешалось, – вывела резюме Ирина Евгеньевна. – Подвал с адом, прошлое с будущим, проституция с хирургией, ром – с коньяком. Гремучая смесь! Надо сменить тему. Виктор Васильевич, так куда Наташа с Дуняшей летом решили ехать – в Грецию или в Чехию?
Но идея переменить тему разговора не прокатила. Всем, включая и самого Виктора Васильевича, было глубоко наплевать, куда собираются его дочки – в Грецию, в Чехию или к чёрту на именины. Синие глаза Прялкиной хищно вспыхнули, как у кошки.
– При чём здесь ром? – холодно спросила она, погасив окурок.
–
– Прялкина ни одной конфеты не сожрала, – вступилась за Прялкину с большим жаром её подруга Лариса. – Две операционщицы лично мне подтвердили насчёт фамилии! Они собственными ушами всё это слышали. Допускаю другое: Прялкина лет пятнадцать назад могла быть знакома с этой Капустиной, но забыла её совсем, а та на каком-то очень глубоком уровне подсознания под наркозом Прялкину вспомнила!
– Невозможно! – категорически замотала головой Прялкина. – У меня такая память на голоса, лица и фамилии, что подобное просто исключено!
На лице Ларисы выразилось сомнение.
– Леночка, продолжай, – сказал Гамаюнов, ставя под стол пустую бутылку. Строгая медсестра вновь затараторила:
– Я, короче, спросила эту Капустину, не была ли она в аду. Она удивилась, и мне пришлось объяснить, почему я спрашиваю. Тогда она вдруг засомневалась, взяла айфон и включила запись…
– Запись? – подняла бровь Ирина Евгеньевна. – Что за запись?
– Когда она проваливалась в подвал, у неё в кармане лежал айфон, который записывал. Батарейка была уже на исходе, однако главное записалось. Это был голос, который что-то произносил в подвале – на ужасающем, странном и неизвестном мне языке. Капустина заявила, что это, возможно, дворник, однако я усомнилась и позвала Симоновича. Он, как только запись эту услышал, сразу скопытился! Представляете?
Лена обвела всех глазами. Тут телефон на столе опять зазвонил, и все разом вздрогнули. Заведующий взял трубку.
– Алло! Хорошо, Петрович. Я понял.
Положив трубку, он поглядел на Лену.
– Радость моя, через полчаса будь готова. Анестезиолог на этот раз не задержится.
– Ну так вот, – продолжила медсестра, поморщившись от досады, что перебили. – Он понял всё, что произносил этот голос. Понял, кому он принадлежит. И у него тут же произошёл инфаркт, хотя его сердце было вполне здоровым! Ведь так, Ирина Евгеньевна?
– У меня была мысль назначить ему электрокардиограмму, однако он отказался и настоял на скорейшей выписке, – осторожно ответила терапевт и быстро взглянула на Гамаюнова, потому что тот стукнул по столу пустой рюмкой. На самом деле, рюмка случайно выскользнула у него из пальцев, но это было всеми воспринято как требование внимания. Виктору Васильевичу сделалось неловко – вот, мол, все ждут от меня чего-то, а я молчу! И он резко встал со стула.
– Пойду я с ней пообщаюсь.
– Витя, ты пьян, – предостерегла Ирина Евгеньевна.
– Ну и что? Разве я сказал, что сяду за штурвал боинга? Я всего лишь сказал, что хочу несколько минут пообщаться с дамой. Вы здесь пока соберитесь. Я развезу вас всех по домам.
И Ирочка, и Лариса, и
Глава пятая
Кочерыжка
Виктору Васильевичу для того, чтобы выглядеть пьяным, требовалось не меньше бутылки сорокаградусного напитка, а он не выпил и половины. Поэтому Кочерыжка, увидев перед собой заведующего, ничего такого не заподозрила. Да и не до того ей было. Она уже целый час занималась серьёзным делом, а именно: попросив у двух медсестёр на посту бумагу и авторучку, русскими буквами переписывала слова с диктофонной записи на листок, имея намерение затем попытаться с помощью интернета выяснить, что они означают. Она уже зашла в интернет, когда возле её кушетки расположился, вытащив стул из-под постовой медсестры, заведующий.
– Как вы себя чувствуете? – усталым, но твёрдым голосом спросил он, взяв руку больной, чтобы посчитать пульс.
– Ничего, – повторила утренний свой ответ Кочерыжка, откладывая айфон. – Нога немножко болит, а так – ничего, жить можно.
Виктор Васильевич огляделся по сторонам. Длинный коридор, наполненный красным закатным светом, в котором серо маячили две фигуры гуляющих пациентов, вдруг показался ему чужим. И это произошло впервые за двадцать лет, которые он проработал в этой больнице. Всё здесь иногда было постылым и раздражающим, но чужим – ни разу. И понял Виктор Васильевич, что он смотрит на всё глазами тощей блондинки, которая перед ним лежит, укрытая простынёй. С чем их можно было сравнить? Пожалуй, с глазами измученного животного. Лишь сейчас он это заметил. Необходимо было задать ещё хотя бы один формальный вопрос. И Виктор Васильевич его задал, стараясь держать тон своего голоса в рамках бодрой официальности:
– Вера Игоревна, вы знаете результат вашего анализа на реакцию Вассермана?
– Конечно, знаю. Три плюсика. Плюс, плюс, плюс.
Её интонация была ровной, улыбка – вялой, с оттенком острого нетерпения.
– Вас лечили когда-нибудь от этой болезни?
– Нет, никогда.
– Вы только вчера про неё узнали?
– Конечно, нет. Я знаю о ней давно.
– Вы осознаёте свою опасность для окружающих?
На её лице опять мелькнула улыбка. Теперь она была мрачной.
– Виктор Васильевич, я не очень люблю людей, которые слишком много думают о чужом здоровье – и нравственном, и физическом. Я, конечно же, не о вас. Ведь вы этим занимаетесь лишь тогда, когда вас об этом просят.
– Тогда ответьте на мой вопрос.
– Конечно, осознаю. Как не осознать-то, если четыре часа назад по моей вине умер человек?
– По вашей вине?
– Ну конечно! Он ведь послушал запись, которую сделала я.
Мимо проходили больные. Дождавшись, когда они удалятся шагов на двадцать, Виктор Васильевич пригляделся к листу бумаги, который углом высовывался из-под подушки. На этот лист Кочерыжка выписала слова с диктофонной записи. Гамаюнов не знал об этом, но догадался.
– Верочка, а вы мне послушать её дадите?