Три короны
Шрифт:
Яков не возражал.
– Вот только возраст, – сказал он. – Она ведь не старше моей Марии.
– А что, тебе не терпится увидеть ее в своей постели? – улыбнулся Карл.
Немного подумав, Яков неопределенно пожал плечами.
– В последнее время я начал тосковать по простому домашнему уюту. Мне хочется видеть ее сидящей у камина, разговаривающей с детьми… Было бы хорошо, если бы она подружилась с Марией и Анной.
Карл еще раз вздохнул.
– Слышу речь, подобающую зрелому мужу, – сказал он. – Меня беспокоит лишь одно обстоятельство: она католичка. Едва ли парламент одобрит этот брак.
– Значит, мы должны уладить наши дела до того, как парламент соберется на следующее заседание.
– Я
Он хотел спросить: а как же Сюзанна – в ней что-то изменилось? Но промолчал. Не зря же его называли самым добродушным королем на свете; а кроме того, ему было приятно, что Яков так легко расстался со своими безумными намерениями.
Генри Мордону, первому груму герцога Йоркского досталась задача, которая пришлась ему по душе. Он направлялся в Италию, откуда должен был привезти во дворец герцога Марию-Беатрис-Анну-Маргариту Исобель, принцессу Моденскую, – и хотя все его предыдущие миссии подобного рода заканчивались неудачей, на этот раз он не сомневался в успехе; он даже втайне наслаждался своей почетной ролью, поскольку видел портрет принцессы и считал юную красавицу идеальной парой для своего хозяина.
Герцога Йоркского граф Петерборо любил всей душой; один из немногих, он предпочитал его Карлу, а поскольку Мария Моденская была такой неотразимой красавицей – если портрет ничего не приукрашивал, – он желал доставить ее на остров в качестве новой герцогини Йоркской.
Перед его отъездом Яков говорил о необходимости поторапливаться. «Брак должен быть заключен до того, как соберется парламент, – не раз напоминал он. – Иначе выяснится, что она католичка, и свадьба не состоится».
Вот почему Петерборо покинул Англию под таким непроницаемым покровом секретности; где бы ни заходил разговор о целях его поездки, он всюду выдавал себя за джентльмена, желающего познакомиться с некоторыми заграничными достопримечательностями.
Когда он добрался до Лиона, его приняли с почестями, достойными богатого английского путешественника, но без тех особых знаков внимания, какие были бы оказаны посланнику герцога Йоркского, направляющемуся в Модену. Он намеревался продолжить путь на следующее утро, с тем чтобы как можно скорее прибыть в Италию.
Он отдыхал в своей комнате, как вдруг в дверь постучали. Извинившись за неурочное вторжение, слуга доложил, что внизу находится гонец. Петерборо попросил провести приезжего к нему в апартаменты: подумал, что привезли почту из Англии. К его удивлению, гость оказался итальянцем. – Вам письмо из Модены, милорд, – сказал он. Петерборо опешил. Откуда автор письма узнал о его маршруте? Кто выдал цель его поездки?
Отпустив гонца, он принялся читать полученную бумагу, однако долго не мог понять смысла написанных на ней слов, поэтому перечитывал несколько раз.
«Герцогиня Моденская узнала о Вашем намерении начать переговоры о браке ее дочери Марии-Беатрис-Анны-Маргариты Исобель и желает уведомить Вас в том, что ее дочь решила удалиться в монастырь и посвятить себя духовной жизни, а потому не сможет принять Ваше предложение. Прошу Вас передать Его Величеству королю Карлу Второму и Его Королевской Светлости герцогу Йоркскому самые искренние заверения в том, что итальянский дом д'Эст высоко ценит оказанную ему честь, однако в браке вынужден отказать». Внизу стояла подпись: «Джованни Нарди, личный секретарь герцогини Моденской».
Петерборо пришел в ярость. Тайна его миссии оказалась раскрыта! Более того – герцогиня Моденская заранее отклонила руку, предложенную ее дочери!
А этот гонец – было ли ему известно содержание письма? Неужели планы герцога Йоркского уже обсуждались в Модене и по всей округе? Неужели эта поездка разделит участь предыдущих?
Петерборо
Он снова попросил привести гонца к нему в апартаменты. На этот раз их оказалось трое. Немного подумав, он предложил им освежиться с дороги.
Когда они устроились за столом и выпили по бокалу вина, он сказал:
– Странно, что герцогиня Моденская сочла необходимым написать мне. Я – всего лишь путешественник, интересующийся достопримечательностями Италии.
Разумеется, они не поверили ему; после их ухода он написал Карлу и Якову, чтобы поставить их в известность о случившемся.
Затем, проспав не больше двух часов, он снова пустился в путь и через несколько дней добрался до Модены, где его ждал Джованни Нарди, автор полученной им записки.
– У меня есть для вас письмо герцогини Моденской, – сказал Нарди, – в котором она подтверждает все, о чем я уже имел честь сообщить вам. Герцогиня полагает, что наследнику английского трона не пристало в открытую просить о том, что ему не может быть обещано. Впрочем, не унывайте, друг мой. В семье д'Эст найдутся и другие принцессы, способные заинтересовать герцога Йоркского.
Поблагодарив секретаря герцогини за такую заботу об интересах его страны, Петерборо сказал, что выступает в качестве частного лица, а потому не сможет передать эти сведения в Англию.
Ему вдруг подумалось, что герцогиня, явно не желавшая допускать его к Марии-Беатрис, столь же явно стремится навязать ему другую представительницу своей семьи. Почему? Союз с английским королевским домом был бы блестящим достижением дома д'Эст, этих обедневших герцогов, не владеющих большими землями. Следовательно, еще не все потеряно, размышлял Петерборо. Взвесив все за и против, он решил доставить Марию-Беатрис своему хозяину, как и было оговорено в Лондоне.
Герцогиня Моденская всей душой любила своих детей – четырнадцатилетнюю Марию-Беатрис и ее младшего брата Франческо, оставшихся на попечении герцогини после смерти их отца, прославленного полководца Альфонсо д'Эст. Сама Лаура Мартиноцци – близкие друзья почти никогда не называли ее полным титулом – происходила из менее известной, однако тоже довольно знатной итальянской семьи. Наделенная и умом, и силой воли, достаточными для управления ее небольшим королевством, она так же властно распоряжалась дочерью и сыном, будто в деле их воспитания руководствовалась воинскими навыками своего покойного супруга; ей очень хотелось подготовить детей к трудностям будущей жизни.
Мария-Беатрис тоже любила свою мать – поскольку не могла усомниться в полезности материнских тумаков и затрещин. Если ей по какой-либо причине не удавалось правильно произнести слова вечерней молитвы, она тотчас получала такую оплеуху, что кубарем летела через всю комнату и начисто забывала все, что прилежно учила накануне; когда в постные дни ей давали луковый суп – блюдо, вызывающее у нее отвращение, – она самоотверженно поглощала содержимое ненавистной тарелки, поскольку мать говорила, что именно в этом состоял ее религиозный долг. В раннем детстве она боялась трубочистов – низкорослые, перепачканные в саже, они представлялись ей злыми гоблинами из страшной сказки; узнав об этом, герцогиня долгое время заставляла дочь проходить по пустующим анфиладам дворца, где в одной из комнат ее поджидали спрятавшиеся трубочисты. Увидев девочку, они выбегали из укрытий, а ей полагалось остановиться и спокойным тоном попросить их уступить ей дорогу – чтобы в конце концов научиться преодолевать свои суеверные страхи. Ее младший брат страдал малокровием из-за слишком усердного чтения книг, и врачи советовали ему чаще бывать на свежем воздухе. «Шляться с деревенскими мальчишками? Лучше я потеряю сына, чем выращу недоучку», – отвечала в таких случаях герцогиня.