Три еретика
Шрифт:
Это горькое двоение возникает в рассказе Печерского неожиданно, с какого-то лукавого поворота, то ли «вопреки» сентиментальным разводьям стиля, то ли как раз «благодаря» их коварству и соблазну. Вы вдруг понимаете, что неспроста хитрый «странник» Ардалион увлекает Гришу своими речами о еретиках, которых надо убивать, не думая. Правда вдруг проступает под полушутовским-полууголовным сюжетом: до чего ж, думаешь, невинен, до чего невменяем этот Гриша! Ему же явно легче пойти за изувером в качестве бессловесного, нерассуждающего исполнителя, чем самому задуматься хоть на мгновенье!
Так это что –
В таком случае кто ж тут ближе к первопричине? Ардалион, который, заморочив Грише голову, крадет с его помощью деньги у его хозяев? А может, источник беды – все-таки сама изначальная Гришина дурость? Само ангельское его неведение, на которое и слетаются хищники в поисках простодушных оруженосцев?
Страшный рассказ…
В марте 1861 года «Гриша» опубликован в «Современнике». Летом Кожанчиков выпускает отдельным изданием еще пятьсот экземпляров. 10 августа «Санкт-Петербургские ведомости» отмечают эту книжечку в одном обзоре с путеводителем по Пятигорскому краю и книгой «Теория паровых машин»:
– «Гриша», – объясняет газета, – рассказ из раскольничьего быта. Такого мастерского изображения типических лиц раскола автор еще не демонстрировал. Мы искренне хотели бы видеть этот рассказ в числе народного чтения, хотя г. Печерский, кажется, не имел такого адреса в виду…
Этим отзывом исчерпывается реакция критики на мельниковский рассказ. И вообще на все его рассказы.
Бедновато. Вот вроде бы и касались Печерского лучшие литературные критики, да все как-то именно касались: ни одного серьезного разбора так и не дали. И уже не дадут. Добролюбову жить остается – сто дней. Чернышевскому на свободе быть – триста. Великие критики уходят, так и не всмотревшись в Печерского. Ему не суждено стать объектом их интереса.
Безликая бесподписная аннотация в «Ведомостях» – единственный и вполне знаменательный печатный отклик на появление последнего мельниковского рассказа. Но есть еще несколько откликов частных. И они куда более интересны.
Во-первых, Герцен. Письмо Шелгунову, 3 августа 1861 года: «Читал повесть Печерского (Мельникова) „Гриша“. Ну, скажите, что же это за мерзость – ругать раскольников и делать уродливо смешными? Экой такт!»
Во-вторых, Лесков. По его позднейшему свидетельству: «В мельни-ковском превосходном знании раскола была неприятная чиновничья насмешливость, и когда эта черта резко выступила в рассказе „Гриша“, – я возразил моему учителю в статейке, которая была напечатана, и Павел Иванович на меня рассердился».
В реальности «статейка» у Лескова куда жестче, чем в его же мемуаре 1883 года. Не «статейка» даже, а мимоходное замечание в очерке «С людьми древнего благочестия», опубликованном в «Библиотеке для чтения» в сентябре 1864 года. Вот оно: «Живого раскола, его духа, его современного быта, его стремлений, нравов, и главное нравов, – мы вовсе не знаем. Мельниковский «Гриша» – это безобразие, безобразие в отношении художественном и урод по отношению к правде. «Гриша» никак не может назваться хорошим, т. е. верным очерком раскольничего мира… Верного очерка я не знаю».
Понятно, почему П.И. Мельников «рассердился».
Эпизод этот происходит, заметим, почти четыре года спустя после появления рассказа, когда и вообще вся ситуация с Мельниковым бесповоротно меняется. О том, что произошло в момент появления рассказа, то есть о том, что Лесков как читатель говорил Мельникову
Этот читатель – девятнадцатилетний молодой человек по имени Николай Александрович Романов. Наследник российского престола.
Прочитав рассказ, наследник избирает его автора на роль своеобразного экскурсовода для поездки по Волге. Мельников с радостью исполняет поручение: он показывает цесаревичу Нижегородскую ярмарку, а затем сопровождает его в плавании в Казань. При этом он читает его императорскому высочеству что-то вроде непрерывной этнографической лекции с демонстрацией объектов прямо на натуре и, надо сказать, с учетом широко известной склонности слушателя к преданиям, сказаниям и поверьям русского народа. У Лыскова, как раз там, где сто лет назад князь Грузинский подстерегал приезжих с тройками наготове, чтобы похитить для кутежа, цесаревич, заслушавшись, заявляет: «А что бы вам, Павел Иванович, все это написать: поверья, преданья, быт заволжского народа?» Мельников, мгновенно сориентировавшись, начинает отговариваться недосугом, жалуется на служебную перегруженность. Но наследник держит тему: «Нет, непременно напишите! Я за вами буду числить этот долг: повесть о том, как люди живут за Волгой в лесах…»
Через четыре года умрет наследник. Над его могилой Мельников вспомнит уговор… В конце концов, роман «В лесах» он посвятит-таки наследнику. Правда, не тому, а другому – Александру, который к тому времени станет Александром III. Так ощущение чиновных реальностей еще раз окажется сильнее ощущения личных связей.
Однако надо признать, что в сравнении с обыском у купчихи Головастиковой, которая в свое время поила Мельникова чаем, уровень полета последнего, конечно, несоизмеримо выше.
На этом, собственно, история «Рассказов Андрея Петровича Печерского» заканчивается.
Остается – история Павла Ивановича Мельникова: несколько событий, в результате которых петербургский период его жизни, связанный с «Рассказами», должен завершиться.
С концом обличительной эпохи Мельников еще раз (в третий раз) умолкает – теперь уже более чем на десятилетие. Он уходит в историю, этнографию, в расколоведение. С того же января 1862 года в «Северной пчеле» начинаются «Письма о расколе».
Можно сказать так: обличительного писателя Печерского более нет, но литература еще не знает этого. Литературная репутация писателя еще продолжает колебаться на весах общественного мнения. Литературная судьба еще продолжает вершиться.
Раздается свисток.
Фигурально, конечно. «Свисток» – это существующий уже четвертый год отдел «Современника», «собрание литературных, журнальных и иных заметок», фельетонное приложение к журналу. Это «маска», смысл которой заключается в том, что она как бы независима, и потому «Современник» за нее как бы «не отвечает». Стало быть, и позволить себе здесь можно побольше. С первых выпусков главный автор «Свистка» – Добролюбов: анонимно, но общеизвестно. Он и наносит Мельникову первый удар…