Три дня
Шрифт:
— Двусторонние потери?
— К чему такая ирония? Скажи мне, что мы ошиблись с этой войной, — мы неправильно оценили положение. Но войну мы вели и воевали так, как полагается воевать. Как еще нам было поступать?
Карин печально посмотрела на Йорга:
— Ты не жалеешь?
— Не жалею ли? — Йорг пожал плечами. — Разумеется жалею, что мы взялись осуществлять проект, из которого ничего не вышло. Мог ли из него получиться толк, я не знаю.
— Я о жертвах. Тебе жаль этих жертв?
Йорг снова пожал плечами:
— Жаль? Иногда я думаю о них, о Хольгере, и Ульрихе, и Ульрике, и Гудрун, и Андреасе, [40]
40
…о Хольгере, и Ульрихе, и Ульрике, и Гудрун, и Андреасе… — Среди перечисленных здесь имен четыре принадлежат лидерам первого поколения РАФ: это умершие в заключении Хольгер Майне, Ульрика Майнхоф, Гудрун Энслин и Андреас Баадер. Террорист второго поколения Ульрих Вассель участвовал в захвате немецкого посольства в Стокгольме (апрель 1975 г.): в обмен на взятых в заложники дипломатов террористы РАФ требовали освободить отбывающих тюремный срок террористов первого поколения; во время полицейского штурма посольства Ульрих Вассель был убит.
— Ах, это мир виноват! Понятно. И отчего этот глупый мир не хочет быть таким, как надо? — Ульрих захохотал. — Лапочка ты моя!
— Да брось ты свою дешевую иронию! Ты не имеешь понятия, о чем говорит Йорг. Тебя когда-нибудь избивали полицейские? Они бросали тебя в бетонном бункере, связанного по рукам и ногам, чтобы ты двое суток валялся в собственной моче и дерьме? Тебе впихивали насильно еду в дыхательное горло и в бронхи до тех пор, пока у тебя не отказывали легкие? Тебя лишали сна ночь за ночью в течение нескольких лет? А затем держали годами в звуконепроницаемой камере? — Марко нападал на Ульриха, надвигаясь на него через стол. — Это действительно была война, она не выдумка Йорга! Тогда и ты это понимал, все это понимали. Сколько левых я встречал, которые рассказывали мне, что сами тогда были на грани перехода к вооруженной борьбе. Они эту грань не перешли, предоставив другим вместо себя вести борьбу и терпеть поражение — так сказать, в качестве своих полномочных представителей. Я еще могу понять, когда кто-то боится борьбы и держится в стороне. Но когда ты делаешь вид, будто никакой войны никогда не было, я просто не нахожу слов.
— А наговорил не так уж и мало. У меня не было на войне представителей. Никто от моего имени не расстреливал женщин, не желавших расставаться со своими машинами, или водителей, которые возили генеральных директоров. А у вас? — Ульрих оглядел сидевших за столом.
Карин задумчиво покачала головой. Она по-прежнему продолжала смотреть на Йорга печальным взглядом. Ей не хотелось верить в то, что она услышала. В то же время она уже старательно обдумывала, как примирить то, что сказал Марко, и то, что сказал Ульрих.
— Нет, Ульрих, я тоже никого не заставляла идти и убивать кого-то от моего имени. Однако все мы верили, что, если хотим жить по-честному, нам нужно отказаться от буржуазной жизни. И…
— Какая чушь! — презрительно фыркнул Андреас. — Если тебе не нравится общество, можно
Карин не сдавалась:
— Много ли нашлось бы таких, кто осмелился бы уйти от общества или попытаться его изменить, если бы в качестве альтернативы не возникала возможность вооруженной борьбы? Те, кто участвовал в ней, не были нашими представителями. Но она расширила пространство, в котором мы могли действовать. В то же время тот, кто в ходе этой борьбы убивал людей, переступил черту, которую нельзя было переступать. Мы не должны убивать. А то, как об этом говоришь ты, Йорг… Неужели тюрьма делает человека таким? Таким холодным? Таким очерствелым? Я уверена, что в душе ты не такой, каким хочешь казаться.
Йорг несколько раз пытался что-то сказать, но так и не собрался с духом, чтобы ответить. Карин, казалось, тоже не хотела ничего добавлять, не выражали такого желания Ульрих, Марко и Андреас. Но в ту минуту, когда все с облегчением занялись другим и за столом соседи стали обращаться друг к другу с просьбой передать булочки или джем и уже затеялся разговор о погоде и планах на предстоящий день, Йорг вдруг произнес:
— Я хочу кое-что спросить у Хеннера, с вашего разрешения.
Хеннер с улыбкой обернулся к Йоргу:
— Откуда такие церемонии?
— Кому-нибудь подлить кофе? — Кристиана поднялась с места и остановилась за спиной Хеннера.
— Что ощущает человек, который сначала упек меня в тюрьму, а потом пришел отмечать со мной мое освобождение?
— О чем это ты?
— Ведь это же ты рассказал полицейским, что у меня есть хижина в Оденвальде. Им оставалось только дождаться, когда я туда…
— Ой!
Кристиана опрокинула кофейник, и горячий кофе вылился Хеннеру на брюки и башмаки. Хеннер вскочил, схватил салфетку и кинулся вытирать пятна.
— Пойдем-ка! — Хеннер еще медлил, но Маргарета взяла его за руку и утянула за собой в сторону кухни.
По дороге она передумала и потащила его в сторону садового домика. Хеннер начал было протестовать, но она только покачала головой и увлекла его за собой.
— Что ты делаешь?
— Сейчас объясню.
— Неужели обязательно надо…
— Да, обязательно.
4
Дойдя до садового домика, Маргарета отпустила руку Хеннера.
— И что дальше?
— Ты снимешь свои брюки и наденешь мои. Затем мы постираем твои брюки и повесим их сушиться.
Хеннер с сомнением взглянул на свои и на ее бедра. Маргарета засмеялась:
— Ну да, они будут тебе широковаты, но не так уж намного. Женщины всегда выглядят толще, чем они есть на самом деле.
Он вошел вслед за нею в дом и огляделся по сторонам. Передняя вела прямо на кухню, слева он увидел большую комнату с письменным столом, вертящимся стулом и лестницей на второй этаж, справа — комнату с открытым камином, диваном и креслами.
— Где я могу…
— Где хочешь. Я пойду наверх за брюками.
Тяжело ступая, она поднялась по лестнице. Он услышал, как она открыла и закрыла дверцу шкафа, потом, тяжело ступая, вернулась назад и протянула ему брюки. Брюки были свежепостиранные и на ощупь показались ему жесткими и колючими. Он отвернулся и переоделся. Она оказалась права: джинсы были широковаты, но с поясом держались на нем более или менее сносно.
На кухне она вытащила из-под мойки оцинкованное корыто, кинула в него запачканные брюки, взяла шланг, надела его на кран, а другим концом опустила в таз. Подняв голову, она посмотрела на канистру под потолком: