Три дня с миллиардером
Шрифт:
Я провожаю ее до двери, где беру с нее обещание, что она не потеряется и на днях обязательно снова забежит.
— А с Радиком вы правильно разделались, — шепчет на прощание, целуя меня.
Ей он не нравился не потому, что носил штаны. Она видела то пренебрежение ко мне, которое я не замечала в силу своей увлеченности. Радик был смелым, в районе его уважали, девчонки за ним бегали. Я даже гордилась, что он выбрал именно меня. Не понимала тогда, что выбирать должна была я!
Едва прощаюсь с Сонькой, как в коридоре появляется еще одна близкая мне дама, собирающаяся
Мне не надо растолковывать, куда она так охотно нарядилась. У мамы свидание. А у меня — воспоминания.
Выставляю перед ней туфли и коротко желаю:
— Приятного вечера.
Уйдя в комнату, плюхаюсь в кровать, заматываюсь в одеяло и, отвернувшись к окну, испытываю горькую жалость к себе.
— Катюш… — Мама тихонько входит в комнату и, присев на край кровати, поглаживает меня. — Не обижайся на меня. Я всегда готова поговорить. Только скажи.
— Иди, мама. Лев Евгеньевич ждет.
— Подождет — не облезет!
Я переворачиваюсь, посмотрев на улыбающуюся маму. Что с нее требовать? Объяснений, почему всю жизнь скрывала от меня, кто мой отец? Ей так-то за аборт заплатили. Она меня уберегала.
— Мам, я не обижаюсь на тебя. Правда. Ты иди. За меня не беспокойся. Дом со всех сторон охраняется.
Она наклоняется, целует меня в лоб и, засмеявшись, подушечкой большого пальца начинает стирать с него губную помаду.
— Забыла, что губы накрасила. Теперь у тебя лоб блестит.
Не припомню, чтобы когда-то видела ее такой взволнованной и веселой. Она же светится от счастья.
— Хватит, дыру протрешь, — смеюсь я. — Посвяти этот вечер себе.
Кивнув, мама встает, гасит свет и уходит. Оставив меня наедине с мыслями о том, как я разделаю Антона за то, что бросил меня одну.
Глава 20. Антон
Последний раз такая траурная тишина была в нашем доме после похорон деда Вацлава. Ксюша так же сидела во мраке гостиной, с бокалом крепкого коньяка и тонкой тлеющей сигаретой.
Щелкаю выключателем.
— Выключи, — просит она охрипшим, выплаканным голосом.
Опускает лицо с подтеками косметики под глазами.
Приглушаю свет до ночного режима. Сажусь рядом с Ксюшей, забираю у нее сигарету и тушу в переполненной пепельнице.
— Хватит.
Она дрожащей рукой подносит бокал ко рту и, сделав маленький глоток, криво усмехается. Безотрывно глядит на документы перед собой — целую стопку бумаг со свидетельством о расторжении брака на самом верху.
— Я понимаю, тебе погано, — пытаюсь поддержать ее. — Но хотя бы ради Алики возьми себя в руки.
— Он ушел, — всхлипывает она. — За пять минут собрал чемодан и ушел. Как мне теперь с этим жить?
— Ты знала, что когда-нибудь это случится. — Отставляю ее бокал на столик и беру ее за руки, разворачивая к себе. — Ваш брак давно был обречен. Неужели все эти годы ты надеялась на чудо?
— Иногда он был нежным.
— И вдрызг пьяным? Такими перепихонами, которые наутро не вспомнить,
— Я ее уничтожу.
— Тш-ш-ш… — Прикладываю палец к ее губам. — Меня послушай. Ты можешь ненавидеть, презирать их обоих. Но не забывай, что он не оставил тебя на улице. Он отдал тебе все. Этого хватит на беззаботную жизнь и для тебя, и для Алики. Еще и внукам останется. Вряд ли он будет звонить и интересоваться, как у вас дела. Он устроен сложнее. Его не переделать. Остается с этим примириться. Ты шикарная, состоятельная женщина. У тебя взрослые дети и больше нет никаких обязательств. Посвяти ты дальнейшую жизнь себе. Ни ему, ни Алике, ни мне. Для себя живи. Поездки, приключения, курорты, новые знакомства, парни. Ксюш, перед тобой тысячи дверей открылись. Зациклишься на мести — и всех нас погубишь. Причинишь вред Вольским — заставишь его страдать. Но вместе с ними пострадаю и я. Я влюблен в Рину. Хочешь сделать мне больно? Ударь по ним.
Она поджимает губы и зажмуривается. Снова начинает плакать. Выплескивать жгучую обиду.
— Почему он выбрал ее из всех женщин, что у него были?
— А почему ты выбрала его? Сердцу не прикажешь, Ксюш. — Глажу ее по голове и, притянув к себе, обнимаю содрогающиеся в всхлипах плечи. — Я эгоист. Ты знаешь. Поэтому буду манипулировать, давить на жалость. Любишь меня? Забудь о мести. А если нанесешь удар, я никогда тебя не прощу. Она дорога мне. Безумно.
Она молча плачет. Долго. Надрывно. Обкладываясь комочками салфеток. А успокоившись, признается:
— Я знала, что однажды ее ребенок появится в нашем доме.
— Ты же заплатила ей за аборт.
Ксюша отстраняется от меня, смотрит мне в глаза и хмурится:
— Ты правда в это веришь? Вот кем ты меня считаешь? Монстром? Свою мать? — Берет бокал и делает еще один глоток. — Я долго терпела их интрижку. Делала вид, что ни о чем не знаю. Ждала, когда он нагуляется. А потом ее как-то затошнило. Я сама отвезла ее к гинекологу. Беременность подтвердилась. Это был конец для меня. Он смотрел на нее так, как никогда не смотрел на меня. С обожанием. Я была в отчаянии. Рискнула купить ее. Но не аборт. Молчание, исчезновение. Мне было все равно, что она сделает с этими деньгами. Это был исключительно ее выбор. Главное — она их взяла.
— Потому что она в них нуждалась. Лев Громов был в ее глазах не только хозяином и любовником, но еще бандитом и неверным мужем. Деньгам она доверилась больше, чем ему.
— А это уже его проблемы. Никто не заставляет его быть мудаком. По сути, ему повезло, что его любит две женщины. Этот урод не достоин ни одной.
— Почему ты сказала ему, что она сделала аборт?
Ксюша пожимает плечами и опустошает бокал.
— Что мне оставалось? Я была беременна, напугана. Он не дал бы мне ни копейки на ребенка. Да и потом — кто мешал ему разыскать ее и убедиться, не соврала ли я? Никто. Он сам этого не сделал. А знаешь, почему? Он трус. Он боялся правды. Он знал, что он ничтожество, и не смог бы смотреть ей в глаза.