Три цвета времени

Виноградов Анатолий Корнелиевич

С хохотом перечитав письмо, они запечатали его и отправили..

– Я никогда ни в чем не раскаивался, – говорил Бейль.

– Единственно, в чем я раскаиваюсь, – это в том, что судьба свела меня с вами, – смеялся Мериме.

Бейль пожимал плечами и советовал:

– Подружитесь с Оже.

Мериме доставал из папки рукопись, тщательно переписанную министерским стенографом, и, галантно расшаркиваясь, протягивал Бейлю.

– Будьте любезны прочесть. Оже готовит к печати разгром ваших теорий.

– Не могу я прочесть это сейчас.

– Оставьте

это у себя и помните, что я умею делать подарки друзьям.

Бейль с любопытством перелистывал академический «Манифест против романтизма».

– А что, если мы ответим?

– Необходимо ответить, – сказал Мериме. – Академическая защита классицизма – это слишком серьезная вещь. Гонение на романтиков может превратиться в политику цензурного комитета.

– Но я же совершенно не намерен быть защитником литературных школ.

– Ну так не отвечайте.

– Но ведь он делает выпады лично против меня?

– Ну так отвечайте.

– Но ведь это может превратиться в полемику?

– Ну так не отвечайте…

Бейль остановился и в упор посмотрел на Мериме.

– Ради бога, дорогой друг, не вносите в жизнь литературных приемов: вы стряпаете, говоря со мной, диалог в манере Рабле.

– Так ли уж это плохо? – лукаво улыбнулся Мериме. – Вы стряпаете ваши сомнения в манере Рабле.

– Чего доброго, вы станете писателем, – сказал Бейль.

– Вот посмотрим, не перестанете ли вы быть писателем, когда Оже напечатает свой «Манифест»!

– Нет, друг мой, я слишком хорошо знаю, что если человек взялся за перо, то должен приготовиться к тому, что его будут ругать канальей.

– Надеюсь, вы не собираетесь к этому привыкать.

– Я не собираюсь отвечать на оскорбительные выпады существ этой породы.

– А я уверен, что вы можете меня испортить настолько, что я захочу водить пером по бумаге.

– Я уверен, что это случилось бы и без моего развращающего влияния. У вас есть склонности ко всякого рода порокам.

– О, как это сильно сказано, – возразил Мериме. – Я всего лишь не счел бы себя склонным к добродетелям.

– Я в этом убедился, – сказал Бейль. – Неделя у Желтых ворот больше не повторится.

– Ну, будет неделя у Александрины. Кстати, вчера я видел ее с капитаном инженерных войск в великолепном интендантском экипаже.

– Оригинальное сочетание родов оружия! – усмехнулся Бейль. – Вы что же – дежурите на улице при ее проезде?

Мериме помолчал. Потом, рассмеявшись, сказал:

– Я понимаю вас, хитрец, вы ревнивы и боитесь, что я знаю адрес ваших вечерних увеселений. Не беспокойтесь, у меня самого их достаточно, и я не буду ездить по вашим. Кстати, чтобы переменить тему разговора, известно ли вам, что Манюэль исключен из Палаты?

– Да, я читал его речь первого марта и считаю, что он совершенно прав, – это лучший и благороднейший человек в Палате. Если он говорит сдержанно о позоре Франции, предпринимающей испанскую интервенцию для подавления революции, так это только печальная истина, а не повод для исключения. В январе монархические

страны – Пруссия, Австрия и Россия – потребовали восстановления монархии в Мадриде. Теперь и Франция приложит к этому руку. Что может быть подлее!

– Заметьте, что Манюэля оборвали на действительно революционных словах, – сказал Мериме. – Ведь эта фраза: «Опасность, грозившая королевской семье, стала действительно живой угрозой с той минуты, когда Франция, революционная Франция, почувствовала, что теперь она должна вызвать к жизни новые силы и новую энергию»…

– Да, я все это знаю, – перебил Бейль, – я знаю, что вы этому не сочувствуете и что все это глубокая правда. Я знаю и то, как Палата кричала ему: «Цареубийца! Вон! Долой!», – но тут мы никогда не поймем друг друга.

– Бейль, скажите, правда ли, что во Франции существует Тайный комитет, в котором работают бывшие итальянские карбонарии? Правда ли, что Лафайет и Манюэль входят в этот комитет? Правда ли, что вы под именем инженера Висмара участвовали в туринском восстании?

– Все это вздор, и я удивляюсь, как умный человек может слушать сплетни.

– Но вы не скрываете ваших симпатий?

– А вы напрасно подавляете ваши антипатии, – возразил Бейль. – Поедемте-ка лучше обедать, а потом проедемся за город.

* * *

Мериме и Бейль отдыхали на широкой зеленой скамейке под деревьями Булонского леса. Через минуту к ним подошел невысокий человек с курчавыми волосами, в низеньком цилиндре и с огромной тростью в руках. За ним шел Курье – рассеянный, с грустными глазами, ничего не видящий. Пока толстяк испрашивал разрешения сесть на ту же скамейку, он спокойно расположился рядом с Бейлем. Бейль оглянулся, узнал Курье и воскликнул:

– Вот что значит быть гордецом! Он даже не здоровается!

– Ах, простите! – поспешно воскликнул Курье. – Познакомьтесь, пожалуйста: доктор Корэф – врач особы его величества прусского короля, Анри Бейль – личный секретарь, внук, брат и дед Бонапарта.

Мериме смотрел насмешливо на обоих. Бейль и Корэф были одинаково плотно сложены, и в выражении лиц было какое-то неуловимое сходство.

– Поменьше царственного родства, – сказал Бейль.

– Нет, это сущая правда, – произнес Курье и, обращаясь к доктору Корэфу, продолжал разговор:

– Спешить некуда – раз уж вы пришли на мой вызов, давайте погуляем. Никогда, кажется, хорошая погода не созывала сюда столько парижан, сколько сегодня, а потом я вам покажу документ, далеко не безынтересный для вас.

– Курье опять затеял какую-нибудь политическую интригу, – сказал Бейль.

– Совсем нет! Я просто хочу разуверить господина Корэфа в его плохом мнении о парижской полиции. Он смотрит на Париж, как на место политического отдыха. Не знаю, кто его в этом уверил.

– Я очень высокого мнения о Париже вообще, – сказал Корэф, – а следовательно, и о парижской полиции, но уверяю вас, что ей со мной нечего делать. Я слишком недостойный предмет ее внимания.