Три четверти тона
Шрифт:
Стиралка честно семафорит внизу в прачечной, что отжимать осталось всего две минуты.
Сверху раздается громкое: «Анечка! Мы почти на час опоздали».
Телефон пишет, что анализы пациента готовы и их нужно срочно посмотреть именно сейчас.
Бормоча и выпуская в эфир это самое «твоюжежмать», я останавливаю кнопкой режим «отжим», дурниной ору туда, наверх: «Ну сейчас!» –
И в этот момент происходит самое страшное и непредвиденное: где-то совсем недалеко, почти на поверхности ручки, что-то хрустит. «Твоюжежмать» укорачивается до слова из пяти букв, и я мрачно иду наверх.
Он спускается вниз и еще не понимает, что предстоит впереди. И мило бросает: «Ничего, зависла случайно, сейчас поставим на полоскание». И поворачивает крутилку, чтобы запустить новый режим. И добродушно улыбается в полной уверенности, что дверца машинки скоро откроется сама.
По пути к соседям моя совесть клыками пристраивается к мозгу, я осторожно заглядываю ему в лицо снизу вверх. То есть с высоты своих 156 сантиметров на недосягаемую баскетбольную планку 202 сантиметра. И тихонечко готовлю его к правде:
– Наверное, я сломала дверцу…
– Почему?
– Я пыталась ускорить режим и, видимо, не вовремя потянула дверцу на себя!
– Сильно потянула?
– Как обычно потянула…
– Хруст был?
– Ну… наверное, был, и теперь придется вызывать мастера.
И в этот момент он говорит ту самую фразу, которая делает чувство вины катастрофическим и вселенским:
– Ты что? Я, инженер-конструктор и выпускник Бауманского университета, не разберусь в поломке стиральной машины? Не смеши меня!
Вечер прошел хорошо. Тучи сгустились уже дома, когда открыть дверцу безнадежно верещавшей стиралки пришлось при помощи чемоданчика инструментов.
Я тихо маячила у него за спиной, посматривая снизу вверх на побагровевшую лысину.
Он сглатывал то ли «твоюжежмать», то ли те же самые мои пять букв, но вслух прорывалось только одно и то же:
– Анечка… ну уйди ты отсюда, пожалуйста! Не маячь!
Через сутки я откликнулась на
Я загрузила барабан и задумалась о своей фантастической способности менять реальность. В случае со стиралкой реальность изменилась очень сильно: к машинке стало непросто подойти. Стекло стояло выпуклостью наружу, внося свой явный и футуристичный вклад в модификацию пространства прачечной.
Совесть зевала и неспешно рассматривала начищенные до блеска клыки в зеркале:
– Это все ты! Две минуты хотела сэкономить! Теперь пришлось дверцу собрать задом наперед! Иначе, видимо, никак не выходило…
Машина съела гору темного белья и через полчаса громко оповестила весь дом о том, что ей по-прежнему плохо живется у нас. На дисплее морды она обиженно прописала ошибку с каким-то номером и верещала очень странно и непохоже на саму себя.
– Андрюш, она пишет какую-то ошибку!
– Видимо, протекла вода. Я собрал дверцу негерметично…
Я вытерла вытекшую воду под машинкой его же большим махровым полотенцем.
Он сосредоточенно снял дверцу и попытался положить ее наружной стороной на стол. Потом помолчал и задумчиво произнес:
– Так, погоди-ка, а откуда взялась эта ялда?
Тут я осторожно уточнила, правильно ли все поняла:
– Ты ведь специально перевернул стекло наоборот? Выпуклостью наружу?
Он сидел, а я стояла за ним. Его лысина снова побагровела, а плечи затряслись:
– Случайно, конечно! Ты чего? Почему специально?!
– Я подумала, что так непоправимо сломала дверцу, что пришлось перевернуть стекло. И уже смирилась с тем, что у машинки стало не очень удобно стоять…
Он долго ржал. И я не стала спрашивать, надо мной или над собой. А в голове крутился его же старинный друг Максим Алешин со словами: «Знаешь, Ань, ведь мы, большие мужики, все – дровосеки. К тому же Бауманка – прикольный колледж…»
Конец ознакомительного фрагмента.