ТРИ БРАТА
Шрифт:
Больше всего это беспокоило младшего брата – Танхума, и он пытался натравить отца на братьев: они, мол, гуляют с девушками, собираются жениться и не отдают всех заработанных денег ему, откладывая их на свои нужды. Он просил отца отговорить пока от женитьбы Рахмиэла и Заве-Лейба, чтобы скопить немного денег и купить хотя бы телку или лошадку.
Но Бер понял, что Танхум хитрит, поэтому он решительно начал оправдывать старших сыновей:
– Они же парни-женихи, в поте лица работают, а ходят голые и босые, как голодранцы. На какие же деньги мы купили нашу Машутку? Не на их ли заработанные деньги? А сам ты хоть копейку
Все же Танхум не успокоился. Он из кожи лез вон, чтобы расположить к себе отца. Особенно он старался в последнее время, после того как околела лошадь. Он понимал, что теперь отец уж не станет на ноги, не сумеет удержать остаток надела, и богатеи все сделают, чтобы прибрать к рукам эту землю. И он решил во что бы то ни стало самому завладеть этим наделом. Он усердно старался угождать во всем отцу, выказывал свою сыновнюю преданность, проявлял заботу о нем. Как ни был Танхум заморочен своими делами, вспомнив упрек Боруха Зюзина, что с трудом засеянная отцом полоска пшеницы начинает осыпаться, он решил скорее вернуться домой и, пока старшие братья соберутся помочь отцу, убрать эту пшеницу.
Степными тропами, стараясь никого не встретить в пути, он уже было завернул домой, но сперва решил посмотреть, не убрали ли за эти дни их хлеб. Еще издали он увидел, что пшеница скошена и вывезена с поля.
«Неужели отец сам справился с этим или братья помогли?» – с досадой подумал Танхум.
Ругая себя за то, что опоздал, он все же пошел домой, чтобы показать отцу, что помнит об этом и специально пришел помочь ему.
Уже вечерело, когда Танхум зашел в хатенку. Отец и братья сидели за столом и хлебали зеленые щи из щавеля.
– Смотри, опять он тут, – сердито проворчал Бер, неприветливо взглянув на сына. – Когда надо было убирать пшеницу, то околачивался черт знает где…
– Я же пришел помочь.
– Что, мне надо было ждать тебя, покуда хлеб осыплется?
– Хозяин меня не отпускал, – оправдывался Танхум.
– Попросил бы как следует, отпустил бы, – не унимался отец.
– Кто же помог тебе? – полюбопытствовал Танхум.
– Рахмиэл, Заве-Лейб, Борух Зюзин.
– Слава богу, что убрали, – сказал Танхум.
– Чего глаза пялишь? – буркнул отец. – Возьми ложку и садись к столу, наверно, проголодался.
Танхум сел рядом с братьями и вместе с ними начал хлебать щи. Отец стал рассказывать историю, которая, как клятвенно уверяют старожилы, действительно имела место в Садаеве.
Коричневые щеки сыновей покрылись обильным потом. Не отрывая глаз от миски со щами, они изредка исподлобья поглядывали друг на друга, словно опасались, как бы кому-нибудь из них не досталось меньше щей.
– Обжоры! – рассердился отец. – Слушайте лучше, что вам рассказывают.
…Неподалеку от наших мест жил-был человек по имени Мохэ Патипыч. Силы, говорят, был необычайной, сам дьявол из преисподней его бы не одолел – такой это был богатырь. Но, несмотря на свою силу, он постоянно бедствовал и немало горя хлебнул на своем веку.
Однажды, скопив немножко денег, Мохэ отправился на ярмарку и купил себе лошадь. Это была не лошадь, а сущий дьявол: мчится – ветру ее не обогнать, кнута боится пуще смерти, только тронь – понесется как бешеная.
Бер откусил большой кусок черного хлеба, хлебнул ложку щей и, аппетитно жуя, продолжал:
– Выехал однажды Мохэ
– Золото? – воскликнул Танхум. – В самом деле золото? – переспросил он, и в его глазах блеснул жадный огонек.
Бер, рассерженный тем, что его прервали на самом интересном месте, так и вскипел:
– А что же? Конечно, золото! – подтвердил он. – Все сыплется и сыплется это золото, словно зерно из решета.
Ошеломленный Патипыч глядит на падающее с неба богатство и озабоченно думает, как бы заграбастать себе все это золото? Как и во что собрать это? Скинул он с себя рубаху, штаны, шапку, выбросил всю солому из подводы, прикинул – все равно не вместить ему все это золото. Вдруг его осенила мысль – помчаться домой за мешками. Что вам долго рассказывать! Прыгнул он на подводу да так погнал свою лошадь, что только пыль столбом поднялась да земля дрожала под копытами. Едет он, едет и вдруг вспомнил: да ведь все-то его три мешка дырявые! Пока он починит их, золото может подхватить кто-нибудь другой. Патипыч встревожился и повернул лошадь назад в поле, чтобы пока насыпать сколько войдет в рубаху, в штаны, в шапку, в подводу. Едет, едет Патипыч, вихрем мчится его лошадь, только искры сыплются из глаз, а поля с золотым горошком все нет да нет. Погнал он лошадь еще сильнее. Мчалась она, мчалась, пока не выбилась из сил, грохнулась наземь и испустила дух. Соскочил Патипыч с подводы и заплакал горькими слезами.
– А куда же золото девалось? – спросил Танхум и с досады, что столько золота пропало зря, ложка выпала у него из рук.
– Говорят, по межам раскатилось, – со вздохом ответил Бер, как будто и ему жалко было, что золотые горошины раскатились по межам.
Танхум с ненасытным любопытством прислушивался к рассказу отца и с таким интересом расспрашивал о разных недосказанных им подробностях, словно верил, что это чистейшая правда.
– А куда делся этот Мохэ Патипыч? – спросил он отца.
– Говорят, умер с горя.
– Так ему и надо, – сказал Заве-Лейб. – Не надо было так жадничать и ехать домой за мешками. Набрал бы, сколько мог…
– Чудак он, и только! Насыпал бы полные карманы, полную шапку, полную подводу, а потом поехал бы за мешками, – согласился Рахмиэл.
– Эх, мне бы столько золота! Я бы уж знал, что делать! – крикнул Танхум.
Бер пригладил свою бороду, расправил усы и повернул голову к жене, которая лежала в углу на кровати и все время стонала.
– Что с тобой, Пелта? Может, тебе надо чего-нибудь?