Третья встреча
Шрифт:
Хлопцы нашли во дворе колышек, бечевку и бесшумно завязали двери сеней. Затем Петро кошкой взобрался на дерево, росшее у хаты, по ветке спустился на соломенную крышу. За ним поднялся и Андрей. Легли рядом и начали расшивать свясла [12] . Под трубой с каждой минутой вырастала куча снопков, а в кровле, будто черная латка, увеличивалась дыра.
Прислушались разведчики — ничто не шелохнется. Тихо, тепло. Над головой чистое глубокое небо, мелкими глазками отчужденно подмигивают звезды.
12
Свясла —
Петро вытащил из кармана финку, зажал ее в зубах и нырнул в дыру на чердак. Немного подержался на руках, а когда внизу под ногами зашуршало сено, отпустил слегу. Окунувшись в сухую траву, почувствовал под собой что-то похожее на мешок. «Что-то» зашевелилось, послышался слабый стон. Петро отскочил в сторону, к трубе, и зажал в руке финку.
Некоторое время было тихо, как в гробу, а потом возле борова [13] снова что-то зашуршало. Юноша затаил дыхание. Вдруг четко послышался стон, глухой, прерывистый. Так немощно мог стонать только больной человек. Кто? Как попал на чердак к полицаю?
13
Боров — горизонтальная часть дымохода, ведущая от печи к дымовой трубе.
Пока Петро прислушивался, влез и Андрей. И тоже застыл в нерешительности. А шорох усиливался: кто-то ворошил сено. Тогда Петро вытащил из-за пазухи фонарь и нажал кнопку. Луч яркого света ударил в самый отдаленный угол, из темноты выхватил худое, заросшее щетиной лицо неизвестного. Голова у него была забинтована, на щеке виднелся свежий шрам. Нет, враг не стал бы залечивать свои раны на темном, запыленном чердаке. Кто же это?
— Или ошибаюсь, или в самом деле вижу комиссара Горового, — нерешительно произнес Коляда, определенно не веря своим глазам.
— Кто вы такие? — в свою очередь спросил неизвестный все тем же глухим, слабым голосом.
Вместо ответа Андрей негромко продекламировал давний стих-пароль:
В лесах любимой Украины Горит огонь борьбы святой, И каждый куст, и ветвь рябины Кричат врагу: убийца, стой!Будто пружиной подбросило раненого человека.
— Неужели Андрей? Что за встреча! Ну думалось ли, чтобы вот так… Откуда? А где наши?
Два боевых друга крепко обнялись. Петро тоже вышел из-за трубы, присел возле раненого, а в горле будто галушка застряла. Сколько легенд слышал он от партизан о бесстрашном комиссаре!
— Как же вы здесь очутились?
— Удивляетесь? Я сам долго удивлялся. Как видите, полицай полицаю — рознь. Жена Охримчука спасла. Меня в голову возле криницы ранили. Я лежал без сознания. Наверное, женщина меня тогда и подобрала. Как перенесли в хату, не помню. Когда пришел в себя, вижу, на печке в тряпье лежу…
Петро слушал комиссара и чувствовал, как прерывисто стучит сердце.
— А я ж убить Охримчука хотел… — промолвил он.
— Придется изменить намерение. Он — человек хороший.
Горовой трижды постучал по борову. Вскоре на чердак
Говорили долго. Хотя комиссар чувствовал себя еще неважно, все же хлопцы решили немедленно отправить его в партизанский отряд. Разработали план. А когда пропели третьи петухи и во дворе забрезжил рассвет, хозяин, накрыв Горового, Андрея и Петра на чердаке сеном, сказал:
— Отдыхайте. Я пойду крышу латать… Целый день пролежали они в тревоге. Только под вечер заскрипела ляда [14] и послышался знакомый голос:
14
Ляда — дверца в потолке на чердак.
— Пора в дорогу.
Когда они вышли во двор, там уже стояла арба.
Партизаны легли на сено. Охримчук укрыл их сверху рядном, притрусил сеном, и арба покатилась по улице. Дружно бежала пароконка по укатанной дороге. Повозка так подскакивала на выбоинах, что даже в глазах рябило.
— К мосту подъезжаем! — послышался голос Охримчука.
Кто не знает, как охраняли мост фашисты, да еще весной, во время половодья! Рука Петра судорожно сжимала рукоятку пистолета. Только бы проскочить. А там сам нечистый поможет, ведь лес недалеко…
Застучала под колесами мостовая, кони перешли на размеренный шаг. «Сейчас часовой загородит дорогу»,— подумал Ивченко.
— Пферде, хальт! — послышался окрик.
— Дрова, понимаешь, по дрова еду… для управы… для пана Трикоза, — доносились обрывки речи Охримчука.
И вот уже арба катится по деревянному настилу — опасность, однако, еще не миновала.
Наконец въехали в лес. Охримчук распряг лошадей.
— Ну что ж, хлопцы, счастливой вам дороги!
Он произнес это печально, с тоской. Петру сразу стало жалко пожилого Охримчука, которого он долгое время так презирал.
— Может, еще встретимся когда-нибудь, а если нет, то не поминайте лихом. Отправился бы я с вами, да не могу — жена вот-вот родить должна. Как же ее одну бросить? И радость и горе мне с ней.
На том и распрощались.
Солнце уже село за густые верхушки деревьев, когда трое направились по глухой просеке в глубину леса. Четвертый повернул к городу.
— Ничего не понимаю, — отозвался Ивченко. — Полицай и…
— А что тут понимать? Охримчук — человек наш, только слишком ограниченный и безвольный. В полицию случайно попал, так сказать, угодил в сети, расставленные Трикозом.
«Святая правда, Трикоз не одному Охримчуку силки готовил», — отметил Петро про себя.
Их разговор прервали несколько выстрелов, прогремевших где-то возле речки. Партизаны переглянулись и поехали дальше. Им и в голову не приходило, что в ту минуту угасала жизнь человека, о котором они только что говорили…
С тех пор как Коляда и Ивченко доставили в партизанский лагерь раненого комиссара, прошло много дней. Немало событий произошло в жизни таращенковцев. Успешно проскользнув сквозь вражеские заслоны, отряд уже давно перебазировался в Брянские леса и влился в одно из крупных соединений. На огромнейших пространствах партизаны были полновластными хозяевами, и фашисты не осмеливались появляться в их владениях.