Третья смена
Шрифт:
И вещи одела всё-таки свои, не отказавшись разве что от босоножек. В моду входила платформа, о которой мне пока можно было мечтать. А у мамы уже такие были. Снять же их и одеть перед дверью спрятанные под лестницей свои мокасины, дело пары минут.
Зато Люда расфуфырилась, как в ресторан. А чего ж не расфуфыриться-то, если даром? Тёмные локоны, ярко-алые губы и ресницы метёлками под бровь. Просила ещё дать ей надеть белую гипюровую блузку, но она была пока ещё мамина, хоть и моя выходная, а Люда уже курила, и я не рискнула. Мало ли, прожжёт ещё, или сама кофта дымом пропахнет.
Придя
…Лариса слушала меня, затаив дыхание. Лишь изредка поддакивала или прицокивала языком, надо же, мол! А я…
Наверное, выглядела тем самым Емелей, которому, правда, вместо недели дали только час. Вот и торопилась, обнаружив пустые уши, вывалить им всё и сразу…
…Сергею было полных девятнадцать. Он жил в Днепропетровске, учился в физкультурном, готовясь стать тренером по какой-то борьбе. Кажись, самбо. Мне неудобно было спросить тогда, как он в тот день очутился в нашем городе из области, – наверное, это было не очень важно. Важнее было ловить на себе его взгляды – те самые, о которых мечтает каждая девушка…
В компании, к которой мы с Людой примкнули, все давно и хорошо знали друг друга. И вели себя более-менее достойно. Только Люда привлекала к себе особое внимание. Громко смеялась, желая блеснуть раскрепощённостью. Толика, сына декана, небрежно называла «Прэфом», а Сашу, одетого в тельняшку и брюки-клёш, приехавшего на побывку с флота, «Мореманом».
Но чем дальше, тем больше мне всё это напоминало цирк. Визги, писки, хохот, щипки, деланные охи от якобы выкручивания рук… дурдом! И только он, Серёжа, с первой минуты стоял и молча смотрел на меня. И если даже тогда и возникало у меня желание подурачиться, как всем, то под этим магнетическим взглядом оно пропало.
Ребята, между тем, разошлись не на шутку. Толкаясь и прячась за нас, они невольно поставили нас рядом. И тут Серёжа заговорил…
Мир для меня обрушился в одно мгновение. Мало того что со мной, кроме отца и дяди, редко говорили мужчины, тем более таким низким голосом. Этому же симпатия, а может и смущение придавали ещё и лёгкую хрипотцу.
– И как нас зовут?
Тёплая волна накрыла меня с головой.
– Оля… – только и смогла выдавить из себя я, и мой язык предательски влез, куда и подумать страшно.
Сергей о чём-то спрашивал. Я что-то отвечала… Людской поток уже внёс нас на танцплощадку, где вовсю играла музыка, и мы, держась за руки и глядя в глаза, влились в медленный танец. Он сменился быстрым, потом снова медленным, а мы так и стояли рядом, покачиваясь в такт музыке. А если и говорили о чём-то своём, то на языке влюблённых – без слов. Одними глазами.
Из ступора меня вывели слова:
– А давай уйдём отсюда?
– Куда? – остатком
– Пойду провожу тебя домой… Или ты не хочешь?
«Милый мой хитрец!.. С тобой разве не захочешь?!» – пронеслось у меня в мозгу.
Всю дорогу до дома мы шли пешком. Не спеша и так по-взрослому: его рука обнимала меня, а я тихонько держала Серёжу за талию.
Он рассказывал о своей семье. О младшей сестре, очень похожей на меня, и носившей такую же причёску, чем я его сразу и привлекла.
А меня так и подмывало спросить, почему он остановил взгляд на мне, ведь Люда была куда ярче? И он, будто угадав мои мысли, поставил точку, ответив, что с первых же минут понял, что моя Люда – редкостная дура…
Потом мы сидели в нашей беседке во дворе. Я смотрела то на свои тёмные окна, то в конец двора, пытаясь понять, дома мама или нет? Наконец, я сказала, что мне пора. Сергей дал мне свой адрес и попросил, чтобы я, приехав в лагерь, сразу ему написала.
А потом… Потом он, уже стоя в подъезде, спросил, можно ли меня поцеловать? Я не знала, что ответить, поэтому просто кивнула.
И… полетели бабочки! Врут, наверное, что в животе. У меня они летали по всему телу…
Серёжа попрощался и ушёл, а я быстренько достала из-под лестницы мокасины и, переобувшись, тихо поднялась на свой этаж и открыла дверь. Мама спала, я осторожно поставила в шкаф её босоножки и, юркнув в свою комнату, быстро разделась и нырнула в кровать.
Всю ночь мне снились бабочки, летающие у меня над головой. Падая, они превращались в письма, а я бегала и пыталась их поймать. Всё сразу…
Солнышко так больше и не выглянуло из-за туч. Более того, со стороны реки сверкнула молния и через несколько секунд донёсся раскат грома. Потянуло свежестью. Мы с Ларисой переглянулись.
– Читай! – сказала подружка. – Осталось немного и, наверное, самое интересное.
– Ладно, но если начнётся дождь, сразу уходим!.. – И я продолжила:
«Милая моя! Оленька!
Я не могу передать тебе всего, что я сейчас чувствую. Могу сказать только, что все мои чувства и мысли сейчас только о тебе. Признаюсь честно, письмо я послал наобум, узнав адрес вашего лагеря на ближайшей почте. Потому что не мог дождаться, пока придёт письмо от тебя.
Я не знаю, кто послал мне нашу встречу, но знаю точно, что больше своей жизни без тебя я не представляю. И это хорошо, что, встретившись, мы сразу пройдём маленькую проверку разлукой. Будет время подумать, не ошиблись ли мы?
Пока же я нежно обнимаю тебя, целую (надеюсь, ты помнишь, как) и жду письма, которое, уверен, уже летит ко мне…
Твой Серёжка.»
В этот раз молния сверкнула совсем рядом. И через минуту громыхнуло так, что мы, не сговариваясь, вскочили. Я сунула письмо в книгу, и мы побежали в сторону палаток, попав-таки под дождь и даже немного под град…