Третья сила
Шрифт:
В редкие моменты прозрения, когда девушка открывала глаза и начинала понимать, что творится вокруг, она искренне, от всей души жалела своих друзей. Они изо всех сил старались помочь ей, но делали явно что-то не то. И она молчала. У Лены не было слов, которые могли бы описать то, что она чувствовала. Любые сочетания звуков прозвучали бы плоско и ничего бы не выразили. Слегка улыбнувшись про себя при виде очередного посетителя, девушка закрывала глаза, снова и снова проваливалась в пучину полумрака и полуобморока, окруженная призрачными силуэтами знакомых и приятелей, издающих неразборчивый шум.
Лишь два человека выделялись на этом фоне. Первый — Ольга Самохвалова, мама Димы. Она приходила,
Вторым молчаливым посетителем был Борис Молотов. Он не приносил еду и не убирался в комнате, он просто входил, садился на стульчик у изголовья кровати и сидел, взяв девушку за руку. Ни к чему ее не призывал, не корил, не увещевал. Его даже начали ругать.
— Молот, от тебя толку ноль, — горячилась Соня, решившая любыми средствами пробудить в Лене интерес к жизни. — Сидишь и молчишь.
— А от твоей болтовни есть толк? — сухо спрашивал в ответ Борис.
— Я хотя бы пытаюсь, — бормотала в ответ Бойцова. И все шло дальше своим чередом.
Видя, что от толпы посетителей пользы ноль, врач Соколова к концу первого дня строго запретила ходить к Лене всем, кроме Ольги Самохваловой и Бориса Молотова.
Полковник попросил Молотова и Краснобая побыть в Оккервиле еще пять дней, чтобы отправить их в метро со вторым ударным отрядом. Купец и сталкер согласились. Борис Андреевич давным-давно подготовился к выходу — проверил и перепроверил все свое снаряжение. Времени у Молотова было много. У всех на станции имелись дела, заботы, а он маялся от безделья, поэтому почти все время проводил в комнате дочери своего друга. Другие гости приходили и уходили, а он оставался, словно бы превратился из человека в такой же элемент интерьера, как стул или стол.
Именно с ним первым заговорила Лена на исходе второго дня.
— Дядя Боря! Борис Андреевич! — слабым голосом позвала Рысева, приоткрыв один глаз.
Сталкер как раз в это время задремал, но мигом очнулся, уловив чутким слухом слабый шепот Лены. Он поспешно протер глаза, тряхнул головой, отгоняя сон.
— Да. Да, Ленусь. Я тут.
— Дядя Боря, вы же верите в Бога? — произнесла Лена чуть громче.
Молотов утвердительно кивнул. Вопрос не застал его врасплох. Хотя сирот, лишившихся в один момент и отца, и жениха, ему еще не доводилось успокаивать, но некоторый опыт общения с людьми, пережившими крушение своего уютного маленького мира, у сталкера имелся. Обычно рано или поздно разговор о Боге заводили все.
— Тогда скажите мне... скажите мне, дядя Боря... если Бог есть и если он такой, как о нем говорят, добрый и любящий всех... тогда как, как он смог допустить это? Все это? — заговорила Лена. К середине фразы голос ее окреп, она даже смогла приподняться, но потом силы изменили девушке, и она рухнула обратно на подушку.
— Или отец поплатился за нарушение заповеди «не убий»? — прошептала она с такой болью в голосе, что Борису на миг стало не по себе. — А что он должен был сделать? Возлюбить наших врагов? Подставить им щеку?.. Ответьте мне, Борис Андреевич...
Этот монолог выжал Лену начисто. Все силы, что еще теплились в ее ослабевшем теле, вложила она в эти горькие слова. Больше девушка не в состоянии была говорить. Борис решил даже, что она снова уснула. Он хотел было встать и покинуть комнату, но слабое движение руки Лены дало ему понять: она в сознании. И она ждет, что он ей скажет —
Борис тихо вздохнул, прикрыл на миг глаза, а потом начал говорить.
— Недалеко от нас, выше по течению Невы, устье реки Ижора. Там много лет назад вступил в бой с завоевателями человек, в честь которого назван монастырь на том берегу реки.
— Невский... — прошелестела Лена чуть слышно.
— Он самый. Князь лично колол их копьем, рубил клинком. И вот Александр Ярославович — святой. Его память до сих пор чтят люди, как верующие, так и не верующие. Твой отец — второй Невский, Лена. Я не шучу. И это не лесть. Это просто так есть. Святым его, конечно, никто не назовет, может быть, никто даже не вспомнит о его подвиге через пару лет. Но, как он сам говорил, благодарность людей не стоит ничего. Пустой звук.
— Да. Он так говорил, — слегка кивнула Лена, внимательно вслушиваясь в слова Бориса.
— Первый твой вопрос, конечно, сложнее, — продолжал говорить Молотов, радуясь удачному началу своей речи. — Но знаешь, я бы больше удивился, если бы ты его не задала. Все люди, которые пытаются понять, в чем смысл нашего унылого подземного существования, его рано или поздно себе задают. Раньше было проще, наверное. На вопрос, зачем мы живем на свете, имелся миллион разумных ответов: ради карьеры, ради творчества, или чтобы посвятить себя науке, или... Да что угодно. Сейчас, сама понимаешь, кое-что изменилось.
— Да уж. Кое-что, — простая, незамысловатая шутка Молотова заставила Лену в первый раз за все эти дни улыбнуться.
Улыбка вышла вымученная, какая-то кривая, больше похожая на гримасу боли. Но Борис очень чутко следил за любыми переменами в ее настроении, за малейшими движениями морщинок на ее лице. Он видел: оцепенение, охватившее душу Лены Рысевой, мало-помалу рассеивается. Значит, он был на верном пути.
— Я тоже задавал его. Мне повезло, я нашел священника. Самого настоящего, представляешь? Он был рукоположен в иерея перед Катастрофой. Отец Вениамин — так его зовут. В честь святого митрополита Петроградского. Тот тоже пострадал в свое время... Я пришел к нему, когда мне было лет двадцать. Я тогда был в похожем состоянии — лишился отца. Он погиб нелепо, глупо — на «Пушке»[25] шел передел власти. Его шальная пуля зацепила. Жил себе человек тихо, не лез ни в какие разборки, не поддерживал ни один из кланов. И погиб. Я пришел к священнику, весь пылая праведным гневом, и стал бросать ему в лицо обидные, злые слова. Я не выбирал выражений. Кричал в лицо батюшке, что если бы Бог был таким, каким его изображают в книжках, не случилось бы Третьей мировой войны. Что я в упор не вижу в этом мире ни добра, ни справедливости. Что нет в мире людей, которые бы соблюдали заповеди. А раз так, то зачем они нужны? И еще много чего я ему наговорил. Даже назвал Бога дураком. Смешно, правда?
Но на этот раз Лена не улыбнулась — либо окончательно лишилась сил, либо не видела в словах Бориса ничего смешного. И тогда Молотов резко посерьезнел и заговорил уже без прежних шутливо-истерических интонаций. Голос его звучал мягко, проникновенно.
— А он молчал. Смотрел на меня с грустью в глазах. Слушал, не перебивал. Он хороший психолог, этот отец Вениамин. Там есть еще второй священник, в подземном Исаакии, отец Августин, он монах, и поэтому очень строгий, у него терпения на меня бы не хватило, это точно. А батюшка Вениамин понял: перебивать меня нельзя. И он слушал. А когда я выдохся, сказал всего одну фразу. Как думаешь, какую?