Третья сила
Шрифт:
Витрина пустая чернеет провалом.
Усыпан осколками грязными пол.
Слой пыли на полках торгового зала.
У входа разломанный кассовый стол.
Бывало, что раньше-то полки ломились —
Товаров навалом, ты только плати.
И
Хватали всё, сколько могли унести...
А ныне сквозняк лишь свистит и гуляет,
Да изредка сталкер случайно войдет.
Вздохнет он, на полки пустые посмотрит,
Вздремнет за прилавком и дальше пойдет.
Валюта забытая в кассе осталась,
И толстые пачки шуршат на ветру.
Здесь доллары, евро, рубли. Затерялась
И парочка гривен помятых в углу.
Теперь есть валюта одна ходовая —
Патронам ведётся наличный расчет.
Их кто-то в мешке за плечами таскает,
А кто-то в рожок автомата набьет...
[19]
Антон так обрадовался, сочинив этот стихотворный экспромт, что тут же прочел «Девальвацию» Даниле и Никите. Но караванщики отказались верить в его авторство.
— Кончайте, шеф, — засмеялся Данила, — да какой из вас поэт. Это кто-то еще до Великой Срани сочинил.
Антон Казимирович на грузчиков страшно обиделся и больше с ними почти не общался.
Никита и Данила, в отличие от шефа, были всем довольны.
— Мы тут как в санатории! — сказал однажды Данила Никите. Или наоборот. Антон путал парней, да и не стремился запомнить, кого как зовут.
Купец пришел к выводу, что грузчики правы. Их бесплатно кормили и поили, предоставили жилье, а большего носильщикам для счастья было и не надо. Они то спали, то резались в домино с местными рабочими, то балагурили с девчонками. Антон был лишен даже этой, самой простой радости: на Ладожской подружку на пару вечеров ему найти не удалось. Что же касается проституции, то она была в Альянсе запрещена.
Первые дни Краснобай привлекал к себе внимание — как-никак, гость из Большого метро, друг купца Макарова, которого в Оккервиле воспринимали почти как святого... Но потом этот интерес куда-то испарился. Послушать Молотова люди собирались и через два, и через три дня. Об Антоне все просто забыли. Не был бы он сейчас гол как сокол — и все, возможно, повернулось бы иначе, но почти все патроны ушли на улаживание деловых вопросов. И остался Антон с носом.
Как назло, женщины тут были
Но вероятность того, что хоть одну женщину удастся переправить в Большое метро, казалась Антону близкой к нулю. Никогда, ни за что полковник не отпустил бы жительницу своей станции на поверхность вместе с гастролером из Большого метро. И тайно вывести человека из Оккервиля едва ли было можно. А впереди ждали улицы, кишащие тварями, и река... Либо, в случае попытки прорваться через туннель, пулеметы веганцев. Империя отозвала с правого берега своих агентов. Это значило, что в ближайшие дни с независимостью Оккервиля планировалось покончить. По уму, с Ладожской надо было немедленно бежать. Если бы было куда...
Сомнений не оставалось: Фролов отлично понимал с самого начала, что выполнить поручение нереально, ему просто нужен был благовидный предлог, чтобы отобрать у Краснобая бизнес.
— А вот фигушки, возьму и выполню! Как Балда в сказке, ха-ха. И вот тогда посмотрим, кто кому щелбанов надает... — сказал себе Антон Казимирович, как только хитрость Фролова стала ему ясна.
Но почти сразу купец осознал: задача, увы, абсолютно невыполнима. Шли дни. У Краснобая начинался нервный тик.
Время от времени возвращались ночные кошмары, в которых за ним с дьявольским хохотом гонялся Каныгин. Призрак метростроевца каждый раз являлся Антону в каком-то новом обличии. Иногда он пытался достать его, мчащегося очертя голову по эскалатору, разводным ключом. Случалось, что призрак размахивал окровавленной киркой. В самой жуткой версии сна Каныгин швырял вслед Краснобаю оторванные головы своих прежних жертв. Антон просыпался после подобных сновидений совершенно вымотанный, измочаленный, будто вовсе не ложился спать.
— Ну, когда ты успокоишься, полтергейст гребаный?! — стонал Антон, ворочаясь на койке, сжимая руками пульсирующую от боли голову, посылая страшные проклятия своему невидимому истязателю. — Ну чё ты ко мне привязался как банный лист к жопе?! Тут же даже эскалаторов нет!
Одним Каныгиным, однако, ночные кошмары Антона не ограничивались.
Однажды ночью Антон Казимирович явственно услышал на станции звуки, подозрительно похожие на цокот копыт. Их сопровождало приглушенное сопение и хрюканье.
«Наверное, свинья с фермы сбежала», — решил Антон Казимирович и повернулся на другой бок.
Но копыта стучали все ближе к его жилищу. Раздался грохот — животное что-то опрокинуло. Ловить свинью-беглянку никто как будто не собирался. Раздосадованный очередной помехой вожделенному сну, Антон встал, открыл дверь хибары... И так и застыл на пороге с приоткрытым ртом.
По перрону, играючи сметая все препятствия, тараня хлипкие хибарки и разрывая бивнями ветхую ткань палаток, шагал гигантский хряк — один из тех, которые напали на отряд Молота рядом с метро.
Среди тварей, по которым стрелял Краснобай, встречались всякие особи, в том числе и очень большие... Но этот был размером с добрую корову. Клыки его, длинные, точно кинжалы, тускло поблескивали при электрическом свете. Уродливая голова, покрытая жесткой шерстью, поворачивалась из стороны в сторону. Свин что-то искал. Или кого-то.
Антон огляделся, но ни одного человека на станции не увидел. Все или спали, или куда-то разбрелись. Ни милиции, ни военных, ни рабочих — никого. Только он один стоял на пороге домика и, точно загипнотизированный, смотрел на приближающегося монстра.