Третья раса
Шрифт:
— Господи… Генрих… я же предупреждал тебя… — едва слышно шептал он, обращаясь к наглухо запаянным швам металлических ящиков… — Я же молил тебя, не доверяйся этому демону, исчадию, ибо бог его — пустота… Он… он убил тебя, сделал сиротой твоего сына…
Воспаленные, покрасневшие глаза пастора смотрели теперь на рыдающего мальчика, и сухая, морщинистая ладонь легла на его влажные волосы.
— Не плачь, Николай… Не нужно. Их уже не вернешь оттуда, а ты должен жить…
Ребенок вздрогнул всем телом, поднял на пастора мутный от слез
— Да, мой мальчик, люди должны жить… Даже после этого… Время вылечит раны…
В глазах Ника сквозь слезы и красноту прорезалась дикая, нечеловеческая боль.
Очевидно, в эту секунду он узнал пастора, потому что тихо, с надрывом сказал:
— Я видел их, дядя Эммануил… Они… Они не люди… — Он подавил рыдание и добавил: — Они придут… я чувствую это.
Пастор на миг растерялся от таких слов, но быстро нашел в себе силы для ответа:
— Ты очень долго спал, Ник… Но сейчас твой кошмар кончился. Ты дома… ты снова дома и поверь… все будет хорошо.
— Нет… — В голосе ребенка звучала дрожь. — Они есть… Это не сон. Я видел их. Там… в космосе… В Рукаве Пустоты…
— Нет, Николай. — Эммануил нарочно обратился к нему, назвав взрослым именем. — Ты не должен думать об этом. Ваш корабль просто потерпел катастрофу. В этом виноваты скорее люди… — с горечью произнес пастор, будто знал что-то, понимал нечто недоступное сознанию ребенка. — Я предупреждал твоего отца, но он не послушал… Твой страх — это порождение шока, стресса и долгого криогенного сна. Поверь, он закончится, истончится, умрет, как и любой другой страх. Нужно только быть сильным внутри, не давать ему взять верх над собой, понимаешь?..
— Да, дядя Эммануил… — Взгляд мальчика чуть прояснился. Маленькая рука с прочерченными синевой жилками скользнула по влажной крышке цинкового гроба.
Николай обернулся, и его взгляд упал на фигуру застывшего поодаль офицера, на котором была форма военно-космических сил.
— Они предатели, дядя Эммануил, — вдруг со страшной пустотой в голосе произнес Ник, и его глаза, глядящие на ничего не подозревающего офицера, вдруг вспыхнули недобрым огнем. — Они не помогли нам… Не защитили… Мама кричала, звала их, а они…
Пастор, заглянувший в глаза мальчику, невольно отшатнулся от того неистового ненавидящего огня, что вспыхнул в зрачках ребенка, заставив их потемнеть и расшириться.
— Нет, Ник, не нужно ненавидеть… никто же не знает, как все было.
— Я знаю… — с недетской твердостью ответил Николай. — Там был большой космический корабль. Военный. Я ненавижу их всех. Они умрут. Я вырасту сильным, большим и убью их…
— Кого, сынок, опомнись!.. — Пастор осторожно взял мальчика за плечи и почувствовал, что того трясет. — Запомни: ненависть не лечит… Она убивает прежде всего того, кто ненавидит. Так нельзя…
Мальчик не ответил. Его взгляд вдруг потускнел, словно кончился запас топлива для того огня, что секунду назад полыхал в зрачках. Словно внутри захлопнулась наглухо некая раковина, чьи
В последний раз взглянув на гробы, он встал с колен.
Офицер в этот момент беспокойно обернулся.
— У меня приказ доставить его назад, на базу, — извиняющимся тоном произнес он, взяв за руку впавшего в безучастность Николая. — Если врач разрешит, завтра мы привезем его на похороны родителей.
Врач, естественно, не разрешил.
В тот день, когда хоронили его родителей, маленький Николай Лоури лежал под колпаком реанимационной камеры в недрах секретной базы военно-космических сил Совета Безопасности Миров, и безучастный ко всему компьютер равнодушно контролировал его жизненные параметры, одновременно исподволь пытаясь отследить смысл бредовых видений сгорающего от нервной лихорадки ребенка…
Пролог второй
Мозг просыпался.
Этот процесс нельзя охарактеризовать термином «трудный» — скорее он являлся мучительным, как реанимация после клинической смерти.
Он еще не ощущал себя таким, как прежде: единым, отлаженным, чутким организмом. И лишь отдельные, ничтожные его части вдруг заработали, порождая это смутное, болезненное осознание факта собственного пробуждения…
Вокруг царила плотная, неосязаемая чернота. Мозг воспринимал ее как информационный вакуум, расположившийся на месте миллионов оборванных каналов, по которым раньше перемещались байты данных.
Чернота, в которой эманации его воли походили на неверную поступь внезапно ослепшего существа, угнетала. Слабый, дрожащий язычок сканирующей программы осторожно ощупывал покалеченные связи в тщетном поиске какой-либо лазейки.
Это блуждание в темноте, внутри самого себя, длилось достаточно долго. Так скупой лучик фонаря заблудившегося в лабиринте пещер спелеолога может до бесконечности шарить по стенам некоего огромного зала, усеянного миллионами черных отверстий, в тщетном, практически бессмысленном поиске того единственного канала, откуда пришло это смутное ощущение жизни…
Нет энергии…
Констатация факта, первая мысль, после пучины безвременья, походила на вспышку озарения. Именно она явилась тем толчком, который окончательно пробудил Мозг.
Теперь он точно знал, в каком направлении нужно искать. Блуждание в темноте обрело некий смысл, связанный с понятием «энергия». Ее не было, и он спал. Теперь она появилась, но откуда?!
Мозг сделал попытку расширить свое восприятие, и ему это удалось — он действительно ощутил тот самый канал, откуда изливался тоненький ручеек заряженных ионов, как раз и подтолкнувших его к жизни, порвавших завесу безвременья, позволивших вновь осознать самого себя…