Третья правда
Шрифт:
Кабинет был завален бумагами, документами, досье. Сотни коричневых и выцветших от времени папок лежали на стульях, столе, полу, полках. Они торчали между книг, лежали наверху книг. Некоторые были открыты, и в них виднелись пожелтевшие документы. В одном углу друг на друге стояли несколько деревянных ящиков, заполненных личными делами тысяч нацистских преступников. Некоторые уже сидели в тюрьмах, но большая часть еще где-то скрывалась под вымышленными именами.
Эгон Шнейдер сел за стол и отодвинул бумаги в сторону. Телеграмма от Саундерса лежала под настольной лампой.
— Если бы вы не написали
— Если бы дело не было таким важным и срочным, я бы признал mea culpa [4] и принес тысячу извинений, — с улыбкой ответил Джефф Саундерс.
Шнейдер поудобнее устроился в кресле и положил руки на стол.
— Хорошо. Хватит формальностей. Расскажите, что привело вас в Вену и почему ваше дело такое срочное?
4
Моя вина (лат.).
Саундерс собрался с мыслями и медленно заговорил:
— Мне нужно просмотреть кое-какие материалы по Дахау. Около тридцати лет назад там что-то произошло. Сейчас я расследую довольно странное происшествие, в котором участвовали двое русских, сидевших в Дахау во время войны. Они были солдатами Красной Армии и попали в плен к немцам.
Джеффу показалось, что в глазах Шнейдера мелькнуло понимание, когда он произнес слово «русские»? Он не знал, то ли это игра его воображения, то ли Шнейдер действительно напрягся в кресле и на секунду задержал дыхание. Австриец сложил руки на груди и вежливо попросил:
— Не могли бы вы говорить конкретнее, герр Саундерс?
— К несчастью, я не могу рассказать вам больше того, что уже сказал. Мне очень жаль, но, пожалуйста, поверьте, когда я говорю, что дело имеет огромную важность. Может, даже от него зависит судьба человечества. — Американец смущенно улыбнулся. — К сожалению, я могу вам рассказать очень мало. Во время Второй мировой войны в Дахау произошло какое-то странное событие. Может, о нем знал кто-то из узников лагеря, может, это было маленькое происшествие, которое осталось незамеченным, а может, это была тайна, о которой знали несколько человек. Я пока не знаю, что это было, но в нем участвовали двое русских узников. У меня есть их фамилии. Я приехал в Вену, чтобы с вашей помощью узнать, что же тогда случилось.
Эгон Шнейдер молчал. Саундерс встревоженно посмотрел на него. В поведении старого друга было что-то таинственное. Привычное чувство юмора куда-то исчезло, и сейчас он с нескрываемым беспокойством слушал гостя.
— Как звали тех двоих людей? — наконец спросил австриец.
— Степан Драгунский и Аркадий Слободин. — Саундерс был уверен, что Шнейдер ничего не знает об убийствах. В газетах не было ни слова об убийстве Слободина, а об убийстве Стивена Драгнера написал только майамский «Геральд».
— Неужели от этого дела зависит судьба человечества? — равнодушно уточнил Шнейдер.
Саундерс постарался избежать ответа на этот вопрос.
— Может, я немного преувеличил, когда сказал это, — осторожно ответил он.
Шнейдер
— К сожалению, сейчас я ничем не могу вам помочь. Как вы знаете, дома у меня хранятся только личные дела военных преступников. А вам нужны дела заключенных, чтобы узнать, в каком бараке они находились. Только так можно попытаться найти какое-нибудь странное происшествие. Как только мы узнаем номер барака, то вернемся сюда и посмотрим, что у меня есть. Информация по Дахау довольно полная. Кажется, я почти ничего не упустил.
— Неужели у вас дома нет материалов по заключенным?
Шнейдер улыбнулся.
— Дорогой друг, я лично собирал после войны дела на заключенных Дахау, но в архиве сотни тысяч имен. Вы, наверное, даже не догадываетесь, сколько людей прошли через эту «фабрику смерти», когда она работала на полную мощность. Не беспокойтесь, вам не придется куда-то ехать. Архивы находятся здесь, в Вене. У меня нет дома места, поэтому они хранятся в металлических шкафах в огромной комнате, которую мне выделили в старом Ратхаусе. — Он добавил с горечью: — Это было еще тогда, когда я оставался persona grata [5] и когда власти считали, что я работаю не только на благо австрийского народа, но и всего человечества… В общем, личные дела узников Дахау существуют и находятся в подвале Ратхауса. Если хотите, мы можем поехать туда завтра утром.
5
Желанное лицо (лат.).
Эгон Шнейдер проводил гостя из Америки до передней двери. После того, как американец скрылся в темноте, вернулся в кабинет, взял с полки, висящей над рабочим столом, тонкую папку и открыл. Прочитав несколько раз содержимое папки, Эгон встал и начал задумчиво ходить по кабинету. Потом подошел к открытому окну и замер, глядя в темноту. Через несколько минут Эгон Шнейдер принял решение, повернулся и подошел к столу. Снял трубку телефона, назвал телефонистке номер и принялся ждать.
— Я набрала ваш номер, сэр, — произнес равнодушный голос. — Ждите ответа.
Но трубку на другом конце так никто и не снял.
На следующее утро Джефф Саундерс и Эгон Шнейдер спустились в подвал Ратхауса. Шнейдер вытащил из кармана спички и собирался зажечь одну, когда впустивший их смотритель щелкнул выключателем. В просторной комнате с низким потолком и легким запахом сырости загорелся ослепительно яркий свет.
— Видите, герр Шнейдер, — улыбнулся смотритель, — мы провели электричество. Раз уж вы так часто приходите сюда, теперь будете работать при ярком свете. Эти тусклые газовые лампы только зрение портят.
Он забрал с металлического стола, стоящего посреди комнаты, две лампы и направился к двери.
— Большое спасибо, — поблагодарил Шнейдер.
Саундерс внимательно наблюдал за австрийцем. И снова его, как вчера вечером, встревожило непонятное напряжение Шнейдера. У Эгона был усталый вид, они почти не разговаривали сегодня.
— Вот эти архивы, — сказал Шнейдер.
Старые металлические шкафы с облупившейся зеленой краской выстроились вдоль стен. К каждому была приклеена буква алфавита.