Третья линия

Егоров Александр Альбертович

— Та якый ухажер… — начала было Дуня, но Илья Наумович уже подскочил к фигуре и с размазу залепил ей оплеуху.

— Это тебе, чтоб не караулил чужих женщин! — объявил он.

— Та шо ж це такое, — обиженно удивилась фигура. — Стою, лузгаю семочкы, никого нэ трогаю… Вы сдурели, Илья Наумович, чы шо?

— Ой… — изумился Илья Наумович. — Это ты, Павлуша?

— А шо Павлуша… Як Павлуша, так можно сразу в морду заместо «здрасте»? Це шо ж у нас за город такый, шо це вже деятель культуры нэ може мимо пройти, шоб тоби по морди нэ хлопнуть?

— Ты

зачем Дуню у забора караулил?

— Шо значыть караулил? Це мой забор, я за ным живу.

— Павлуша, ну прости бога ради, — Илья Наумович прижал руки к груди. — Ну хочешь, дай мне тоже в морду.

— Ага, — кивнул Павлуша, — я вам в морду, а мэнэ в тюрьму за убийство. Воно мэни трэба, такэ щастя за вашу морду? Идить вже, Илья Наумович, з вашею Дунею, я тут зараз шось вдребезги разнесу…

Илья Наумович смущенно приобнял Дуню и повел ее дальше. Тане отстранялась.

— А вы правда, — сказала она, — такый…

— Скажэный?

— Отважный. Павло ж вин… такый… Вин кабана вбыты може.

— Так яж не кабан, Дунечка.

— Не, вы нэ кабан… Ну всэ, мы прыйшлы.

Они остановились у деревянного забора с калиткой, за которым виднелось несколько яблонь и шиферная крыша дома.

— Неужели вы так скоро хотите меня покинуть? — полужалобно-полулукаво спросил Илья Наумович.

— Так мама ж борщ сварила.

— О, я понимаю, борщ — это святое, тут я не соперник. А не хотите ли пригласить меня на борщ?

Дуня зарделась.

— Ну я нэ знаю… шоб прям так скоро, — промямлила она. — Шо мама скажэ…

— Шо-то все меня хотят напугать вашей мамой, — улыбнулся Илья Наумович. — Да вы не смущайтесь так, я ж не на сегодня напрашиваюсь.

— А на когда?

— На завтра. Вчерашний борщ всегда вкуснее.

В это время из-за забора послышалось хрюканье.

— Это из комнаты вашей мамы? — поинтересовался Илья Наумович.

— Та не, це ж Инженер, — сказала Дуня.

— Кто?

— Инженер. Такый жирный, морда хытрая… Мы його к Новому году зарежем.

— Что? — Илья Наумович почувствовал, как голова у него пошла кругом. — Это у вас такой семейный обычай, резать под Новый год инженеров?

— Та ну вас… Инженер — це ж боров. То ж вин у хлеву хрюкав. Така хытра, така розумна свынья…

— Знаете, Дуня, — сказал Илья Наумович, — в ваш дом нельзя входить неподготовленным. И хоть судьба несчастного Инженера вынуждает меня опасаться за собственную, но решений своих я не меняю. Ждите завтра в гости. Вот вам залог, что я не передумаю.

Он привстал на цыпочки и поцеловал Дуню в пухлую щеку. Дуня в очередной раз покраснела, даже зарделась, и со словами «та ну вас, скажэный», несильно и как-то нерешительно хлопнула Илью Наумовича по физиономии и скрылась за калиткой.

— Восхитительно! — сказал Илья Наумович, благоговейно потирая ушибленную щеку. — Какая изумительная девушка. Надеюсь, когда мы поженимся, она будет так же щедро раздавать пощечины тем, кто вздумает прицепить мне на голову рога.

На следующий

день Илья Наумович всё в том же сером пиджаке с отдельно доживающей пуговицей, но с огромным букетом пунцовых роз в руках объявился во дворе семейства Горемыко, каждый из членов которого встретил его по-своему: Дунечка попунцовела не хуже букета, невнятный отец Петро Васильевич пробормотал что-то вроде «дуже радый, дуже радый», а необъятная и скандальная Алена Тарасовна с присущей ей откровенностью нрава гаркнула:

— Дуню, це шо за прыщ?

— Драгоценная Алена Тарасовна, — спокойно ответил за Дуню Илья Наумович, — я так понимаю, что вы хотели сказать «прынц», а «прыщ» у вас вырвалось от волнения. Совладайте с собою, пригласите меня за стол и угостите вашим знаменитым борщом, о котором говорит весь город.

— Ця божевильна [5] падлюка знае, як подступиться до людей, — буркнула Алена Тарасовна. — Ну милости прошу у хату. Я б вам, конечно, цей борщ з прывэлыкым удовольствием вылыла б на голову, так жалко ж борща. Дуню, сунь его веник у вазу и скажи своему нэдоразумению, шоб воно сидало за стол.

Илью Наумовича, судя по всему, ждали, поскольку стол уже был накрыт, на белой льняной скатерти стояли тарелки и рюмки, в мисках алели помидоры, нежно зеленели огурчики, меж кольцами домашней колбасы бледно розовело сало, а в хрустальном графине таинственно и зовуще поблескивала водка. Петро Васильевич, Илья Нумович и Дуня сели за стол, а Алена Тарасовна отправилась на кухню и вернулась оттуда с огромной кастрюлей, в пузатом чреве которой багрово и тяжело дышал борщ. Петро Васильевич робко глянул на жену и, получив от нее снисходительный кивок, предвкушающе потянулся к графину и разлил водку по рюмкам.

5

Сумасшедшая ( укр.).

— Ну шо, будэм здорови, — провозгласил он и выпил, чуть ли не крякнув от запретного удовольствия.

— Будэм, будэм, — кивнула Алена Тарасовна. — Вы сальцем зайидайтэ, домашне, свиже… Чы, можэ, вам сала нельзя?

— Почему ж нельзя? — весело осведомился Илья Наумович, кладя тонко нарезанный ломтик сала на кусок ржаного хлеба.

— Ну, жидочкы… еврэи, то есть, воны ж сала не йидять?

— И давно вы в последний раз видели еврея, который не ест сала?

— Та я йих вообщэ никогда не видела.

— Ну так у вас устаревшие сведения. С тех пор как Карл Маркс и житомирский райотдел народного образования отменили налог на добавленную стоимость, сало признано кошерным продуктом, если его употреблять с водкой. Наливайте еще, папа.

Петро Васильевич, с искренней симпатией глядя на гостя, налил по второй.

— Дорогая мама и уважаемый папа, — торжественно проговорил Илья Наумович, поднимая рюмку с переливающейся водкой, — предлагаю выпить за то, что я имею неслыханную наглость оказать вам немыслимую честь просить руки вашей дочери.