Третий
Шрифт:
— Значит, каждый может спуститься туда?
— Каждый.
— И далеко так можно уйти?
— На другой конец Вены. Люди прятались здесь во время воздушных налетов, некоторые из наших бежавших пленных скрывались там по два года. Пользовались этими ходами также дезертиры и взломщики. Если человек в них ориентируется, он может выйти наверх почти в любой части города через люк или такой же киоск. Австрийцы вынуждены содержать специальную полицию для патрулирования коллекторов.
Я закрыл дверь и сказал:
— Вот так и скрылся ваш друг Гарри.
— По-вашему, это в самом деле был он?
— Больше
— Кого же тогда похоронили?
— Пока не знаю, но скоро выясним. Мы решили вскрыть могилу. Однако мне кажется, что Кох был не единственным свидетелем, которого они убрали.
— Ужасно, — сказал Мартинс.
— Да.
— Что же вы намерены предпринять?
— Не знаю. Лайм наверняка скрывается в другой зоне. Информировать нас о Курце теперь некому, потому что Харбин убит — это единственное объяснение инсценировке несчастного случая и похорон.
— Странно, однако, что Кох не узнал лица покойного.
— Окно высоко, и, видимо, лицо было обезображено заранее.
— Я хотел бы поговорить с Гарри, — задумчиво сказал Мартинс. — Понимаете, во многое мне просто не верится.
— Пожалуй, вы единственный, кто мог бы поговорить с ним. Только это рискованно, потому что вам известно слишком много.
— Никак не верится… Я видел лицо всего лишь мельком. Что я должен делать?
— Сейчас Лайм не покинет своей зоны. Заманить его сюда удастся только Анне или вам, если он верит, что вы до сих пор его друг. Но сперва нужно поговорить с ним. Как это устроить — не представляю.
— Повидаюсь с Курцем. У меня есть адрес.
— Имейте в виду, — предупредил я, — Лайм способен не выпустить вас живым из советской зоны, а дать вам туда охрану я не могу.
— Я хочу разобраться в этой проклятой истории, — заявил Мартинс, — но вовлекать его в западню не буду. Поговорю с ним, вот и все.
14
Воскресенье распростерло над Веной свой обманчивый покой: ветер утих, и вот уже сутки не было снега. Все утро битком набитые трамваи шли в Гринцинг, где продавалось молодое вино, и к заснеженным холмам за городом. Во второй половине дня, переходя канал по временному понтонному мосту, Мартинс обратил внимание, что город опустел: молодежь каталась на санках и лыжах, а старики дремали после обеда. Щит с надписью оповестил его, что он входит в советскую зону, но никаких признаков оккупации не было. Русских солдат чаще можно встретить в Старом городе, чем там.
Мартинс умышленно не предупредил Курца о своем визите. Лучше было не застать его дома, чем встретить подготовленный прием. На всякий случай он взял с собой все документы, в том числе и пропуск, разрешавший свободное передвижение во всех оккупационных зонах Вены. Здесь, на другой стороне канала, было необычно тихо, и какой-то аффектированный журналист нарисовал картину безмолвного ужаса: но, по правде, тишина объяснялась шириной улиц, более сильными разрушениями, меньшей населенностью и воскресным днем. Бояться там было нечего, но тем не менее на огромной безлюдной улице, где слышны только собственные шаги, трудно не оглядываться.
Мартинс легко нашел дом, на звонок вышел сам Курц, словно ждал гостя.
— А, — сказал он, — это вы, Ролло, — и растерянно почесал
— Напрасно не позвонили, — сказал он Мартинсу. — Вы едва застали меня, я уже собирался уходить.
— Можно к вам на минутку?
— Конечно.
В коридоре стоял шкаф с открытой дверцей, и Мартинс увидел пальто Курца, плащ, несколько мягких шляп и парик, безмятежно висящий на крючке, словно головной убор.
— Я рад, что у вас выросли волосы, — сказал он и с изумлением увидел в зеркале дверцы, как в глазах Курца вспыхнул гневный огонь, а на щеках появились красные пятна. Когда он обернулся, Курц состроил заговорщицкую улыбку и уклончиво произнес:
— Голове в нем теплее.
— Чьей? — спросил Мартинс, его внезапно осенило, как мог пригодиться этот парик в день несчастного случая. — Не придавайте значения, — торопливо добавил он, потому что пришел не ради Курца. — Мне нужно видеть Гарри.
— Гарри?
— Я хочу поговорить с ним.
— Вы с ума сошли?
— Времени у меня мало, поэтому предположим, что да. Только обратите внимание на характер моего безумия. Если увидите Гарри — или его призрак, — то передайте, что мне нужно с ним поговорить. Призраки не боятся людей, так ведь? Это люди боятся их. В течение ближайших двух часов я буду ждать его у колеса обозрения в Пратере. Если можете вступать в контакт с мертвецами, поторопитесь. — И прибавил: — Не забывайте, я был другом Гарри.
Курц промолчал, но в одной из комнат кто-то кашлянул. Мартинс распахнул дверь: у него была легкая надежда снова увидеть воскресшего из мертвых, но там оказался доктор Винклер, он поднялся с кухонной табуретки перед плитой и очень чопорно, церемонно поклонился с тем же целлулоидным скрипом.
— Доктор Винтик, — вырвалось у Мартинса. На кухне Винклер выглядел в высшей степени неуместно: весь стол был завален объедками, и немытая посуда плохо гармонировала с чистотой доктора.
— Винклер, — поправил доктор с твердокаменным упорством.
— Расскажите доктору о моем безумии, — обратился Мартинс к Курцу. — Возможно, он сумеет поставить диагноз. Не забудьте — у колеса. Или призраки являются только по ночам?
И ушел из квартиры.
Ждал почти целый час, расхаживая для согрева туда-сюда в ограде колеса обозрения: разрушенный Пратер с грубо торчащими из-под снега обломками был почти пуст. Единственный ларек торговал блинами, и дети стояли в очереди, держа наготове талоны. В один вагончик колеса набивалось по нескольку парочек, и он, вращаясь вместе с пустыми вагончиками, медленно поднимался над городом. Когда вагончик достигал высшей точки, колесо минуты на две останавливалось, и высоко вверху крошечные лица прижимались к стеклам. Мартинс размышлял, кто придет на встречу. Верен ли Гарри старой дружбе, явится ли сам, или сюда нагрянет полиция? Такого, судя по налету на квартиру Анны, от него вполне можно было ожидать. Взглянув на часы и увидев, что половина намеченного срока прошла, Мартинс подумал: «Может, у меня просто разыгралось воображение? И сейчас тело Гарри откапывают на Центральном кладбище?»