Третий рейх
Шрифт:
— Ничего не понимаю. Если мы говорим о «Третьем рейхе», то должен сообщить вам, что являюсь чемпионом Германии в этом виде спорта.
— Спорта? У нас теперь спортом называют все что угодно. Никакой это не спорт. А кроме того, я, разумеется, веду речь не о «Третьем рейхе», а о тех планах, которые вынашивает в отношении вас этот несчастный парень. Только не на игровом поле (а ваш «Третий рейх» — это именно игра, ни больше ни меньше), а в реальной жизни!
Я пожал плечами, мне не хотелось спорить с больным. Свое недоверие я выразил дружеской
— Естественно, я сказал жене, что мало чем могу помочь. Этот парень слышит только то, что хочет услышать; дело зашло слишком далеко, и я не думаю, что в сложившихся обстоятельствах он откажется от своих замыслов.
— Фрау Эльза тревожится за меня совершенно напрасно. В любом случае она очень добра.
Лицо ее мужа обрело мечтательно-отсутствующее выражение.
— Да-да, именно так, очень добра… Даже слишком… Жаль, что я не смог сделать ей детей, хотя бы парочку.
Последнее замечание показалось мне довольно пошлым. Я поблагодарил небо за то, что оно, по-видимому, наградило беднягу бесплодием. Беременность нарушила бы классическую гармонию тела фрау Эльзы, покончила с ее величавым достоинством, которое ощущалось в комнате даже теперь, когда физически ее здесь не было.
— В глубине души она, как всякая женщина, мечтает стать матерью. Надеюсь, со следующим ей больше повезет. — Он подмигнул и, готов поклясться, изобразил под простыней непристойный жест, явно адресованный мне. — Не обольщайтесь, это будете не вы, и чем раньше вы это поймете, тем лучше, ибо ни вам, ни ей тогда не придется страдать. Хотя она вас очень ценит, это бесспорно. Она рассказывала мне, что вы в течение многих лет приезжали сюда со своими родителями. Как зовут вашего отца?
— Хейнц Бергер. Я приезжал с родителями и старшим братом. Каждое лето.
— Не помню его.
Я сказал, что это не важно. Но, похоже, он уже сконцентрировался на прошлом, силясь что-то вспомнить. Я встревожился, как бы ему не стало хуже.
— Ну а вы меня помните?
— Помню.
— Каким же я был? Что у вас осталось в памяти?
— Вы были высокий и очень худой. Носили белые рубашки, и фрау Эльза выглядела рядом с вами счастливой. Не очень-то много.
— Достаточно.
Он вздохнул, и его лицо расслабилось. От долгого стояния у меня заболели ноги. Я решил, что пора уходить и хоть немножко поспать или же доехать на машине до какой-нибудь уединенной бухточки, искупаться там, а потом подремать на чистом песочке.
— Подождите, я должен вас еще кое о чем предупредить. Держитесь подальше от Горелого. Начиная с этой минуты!
— Так и сделаю, — устало ответил я, — когда уеду отсюда.
— Чего вы ждете? Почему не возвращаетесь к себе на родину? Разве вы не видите, что… несчастья и беды бродят вокруг этой гостиницы?
Я предположил, что он имеет в виду смерть Чарли. Хотя если беды, как он сказал, бродят вокруг гостиницы, то это должна быть «Коста-Брава», где жил Чарли, а вовсе не «Дель-Map». Моя вежливая улыбка рассердила
— Да вы представляете, что произойдет в ночь, когда падет Берлин?
Я вдруг сообразил, что несчастья, о которых он говорил, связаны с войной.
— Вы меня недооцениваете, — сказал я, стараясь угадать пейзаж за занавешенным окном, наверняка выходившим во внутренний двор. Почему они не выбрали себе комнату с видом на море?
Муж фрау Эльзы вытянул шею, как гусак. Он был бледен, на лбу выступил пот.
— Мечтатель, неужели вы еще надеетесь выиграть?
— Буду стараться. Возможность восстановить силы у меня есть. Я могу провести наступление, чтобы немного утихомирить русских. У меня еще сохранился большой ударный потенциал… — Я говорил и говорил, об Италии и Румынии, о моих танковых частях, о реорганизации военно-воздушных сил, о том, каким образом думал ликвидировать вражеские опорные пункты во Франции, даже о защите Испании, и постепенно почувствовал, как в голове у меня словно все обледенело, как холод обволакивает мое нёбо, язык, горло и как даже слова, вылетающие у меня изо рта, дымятся от мороза по пути к кровати больного. Я услышал, как он сказал: сдавайтесь, собирайте вещи, расплачивайтесь по счету и уезжайте. Я с ужасом понял, что он хотел только помочь мне. Что он по-своему заботится обо мне, потому что его об этом попросили.
— В котором часу вернется ваша жена? — В моем голосе невольно прозвучало отчаяние. Снаружи доносились птичьи трели, приглушенный шум моторов и хлопающих дверей. Муж фрау Эльзы сделал вид, что не расслышал вопроса, и сказал, что хочет спать. Словно в подтверждение своих слов он опустил тяжелые веки.
Я испугался, что он и в самом деле заснет.
— Что произойдет после падения Берлина?
— Насколько я понимаю, — проговорил он, не открывая глаз и еле ворочая языком, — он не довольствуется приемом поздравлений.
— Что же, по-вашему, он сделает?
— Самое логичное, господин Удо Бергер, самое логичное. Подумайте: что делает победитель? Каковы его непременные атрибуты?
Я признался в своем невежестве. Муж фрау Эльзы передвинулся на кровати таким образом, что теперь я мог видеть только его бледный и угловатый профиль. Я обнаружил, что так он стал похож на Дон Кихота. Дон Кихота поверженного, обыденного и ужасного, как судьба. Открытие взволновало меня. Видимо, это и привлекало в нем фрау Эльзу.
— Это написано во всех учебниках истории, даже немецких. — Его голос сделался совсем слабым и усталым. — Начинается суд над военными преступниками.
Я рассмеялся ему в лицо и отчеканил:
— Игра заканчивается Решающей Победой, Тактической Победой, Частичной Победой или Ничьей, а вовсе не какими-то там судами и прочими глупостями.
— Ах, мой друг, в кошмарных видениях этого несчастного суд, вероятно, представляется важнейшим событием игры, единственным, ради которого стоит провести за доской столько часов. Повесить нацистов!