Третьего не дано
Шрифт:
А когда настали холодные ноябрьские вечера, Джоан с удовольствием просиживала целыми вечерами перед камином, где горели поленья, которые нарубил Орландо.
Она предполагала, что, поскольку время родов приближалось, Эрвин вскоре должен был появиться и перевезти ее в Фару, где они поселятся в отеле недалеко от клиники. Если он так сказал, то так и сделает. Не имело значения, насколько это будет трудно для них обоих. Не имело значения, что его постоянное присутствие рядом с Джоан вновь усилит ужасную боль, которая начала уже понемногу утихать.
Эрвин
Она тяжело поднялась с кресла, в котором сидела, глядя на танцующие в камине языки пламени и слушая вой ветра в каминной трубе, и плотнее запахнула длинный халат из теплой мягкой материи. Джоан уже давно перестала испытывать неловкость из-за того, как выглядит.
Ее руки были сложены на огромном пушечном ядре, которое раньше было животом. Ее ребенок — вот смысл всей ее жизни. Эрвин не имел к нему никакого отношения. Ей следовало всегда помнить об этом.
Когда он вошел в теплую, уютную комнату, где тяжелые шторы на окнах избавляли от зрелища бушующей непогоды, Джоан шагнула ему навстречу и спокойно произнесла:
— Думаю, тебе лучше уехать обратно, пока дороги не размыло окончательно.
После того как Эрвин вернул ей деньги, отнятые у Барни, он еще несколько раз приезжал сюда, но никогда не оставался ночевать. Джоан сомневалась, что он согласился бы провести здесь ночь, даже если бы она попросила его об этом.
— В такую погоду в горах могут быть камнепады, а дорога, идущая вниз, в деревню, превратилась в реку. — Эрвин выглядел крайне усталым, и взгляд его был едва ли не растерянным.
Но Джоан решила, что не должна проявлять сочувствия.
— У тебя нет причин оставаться здесь, — сказала она.
— Нет, есть! — возразил Эрвин таким тоном, будто все уже было решено.
Он шагнул в комнату, стащил потемневшую от дождя замшевую куртку и швырнул ее на пол. Черный кашемировый свитер промок сверху и прилипал к его широким плечам. Затем Эрвин окинул Джоан взглядом, в котором отражались те эмоции, которых ей так не хватало в последнее время.
— Во-первых, — он подошел ближе к ней, — ты не должна оставаться одна в такую погоду. Во-вторых, — теперь Эрвин стоял так близко к жене, что мог дотронуться до нее, если бы захотел, — я должен быть здесь. С тобой. Я не могу больше жить без тебя. И не проси меня уехать!
Брови Джоан высоко поднялись от изумления, глаза пристально изучали лицо Эрвина. Она видела страстное желание и что-то еще мягкое, почти умоляющее. Или в нем опять заговорило чувство долга перед ней и ее будущим ребенком, которое не позволяло ему оставаться спокойным, зная, что в такую ночь Джоан совсем одна? Погода и впрямь была ужасной, а Кармен и Орландо уехали домой. Или же дело в чем-то еще?
— Н-не понимаю. — Губы Джоан невольно задрожали. Тянущая боль в пояснице, которую она испытывала весь день, внезапно превратилась в острый спазм. Она задержала дыхание, ожидая, пока он пройдет, затем снова села в кресло.
Эрвин мгновенно опустился на колени перед ней.
— Что случилось?
— Да, все нормально.
Эрвин изучающе взглянул ей в лицо, а затем, видимо удовлетворенный, поднялся на ноги и подбросил дров в камин. Потом принялся расхаживать по комнате.
— Я вознес тебя на пьедестал, — заговорил он с почти откровенным презрением к самому себе. — Я не имел права делать этого. Никто из нас не является совершенством. — Эрвин повернулся к Джоан и горько улыбнулся: — Даже я. Особенно я! Я поверил тому, что ты рассказала мне о ребенке. Не потому что проверил факты, — я и при желании не смог бы этого сделать. Но когда я поразмыслил на холодную голову, сердце подсказало мне, что ты сказала правду. А потом явился этот Бленнер, твой бывший муж, который вынудил тебя дать ему денег, и я уже просто не знал, чему верить.
Эрвин уставился в огонь. В этот момент Джоан ощутила новый спазм. Но постаралась не обращать на него внимания, продолжая ловить каждое слово мужа, — это сейчас было гораздо важнее для нее.
— Я не должен был так себя вести. Ведь ты наверняка испытывала сострадание к этому человеку. Когда-то ты была его женой и любила этого прохвоста, а сейчас просто хотела поддержать. И я не должен был вмешиваться, не должен был так жестоко ревновать всего лишь потому, что ты сохранила к нему какие-то добрые чувства.
Джоан молча встала, осторожно массируя поясницу. Боли усилились. Но до того как сказать или сделать что-то, она должна была узнать, что нужно Эрвину.
— Ты думаешь, что мы могли бы снова попытаться наладить нашу семейную жизнь?
— Не попытаться. — Эрвин повернулся к ней, и его глаза сверкнули. — Мы обязательно сделаем это… если ты простишь меня.
— Почему ты заговорил об этом именно сейчас? — тихо спросила Джоан, не в силах поверить в столь чудесную перемену. — Ведь прошло почти четыре месяца. Все это время тебя здесь не было. И даже когда ты несколько раз приезжал, мы были далеки друг от друга, как обитатели разных планет!
— Думаешь, я не страдал от этого? — В глазах Эрвина стояла мука. — Джоан, я не могу жить без тебя! Ты нужна мне! Я люблю тебя, черт возьми!
Да, это был Эрвин. Ее Эрвин! Все чувства, которые он так долго скрывал, теперь выплеснулись наружу. Его ошибки и заблуждения были такими же «слишком человеческими», как и ее собственные. Но он приложил неимоверные усилия, чтобы избавиться от них, и Джоан нашла в себе мужества понять и принять все то, что он сказал. Она подошла к Эрвину и положила руки ему на плечи.
— Я люблю тебя. И всегда любила. Порою мне было невыносимо больно, но я никогда не прекращала тебя любить.
Эрвин осторожно, даже неуверенно, обнял ее.
— Я никогда не отпущу тебя, — тихо сказал он. — Я всегда считал себя человеком, который неподвластен эмоциям, но когда речь шла о тебе, чувства всегда брали верх над разумом. Я сказал бы тебе все это гораздо раньше — может быть, еще месяц назад. Но боялся, что ты отвергнешь меня, скажешь, что у меня уже был шанс, но я его упустил. Обещай, что, если я снова буду вести себя как последний кретин, ты запустишь в меня чем-нибудь тяжелым!