Третье небо
Шрифт:
– Вали, сказал.
– Я не ел уже давно.
– Бывает. Иди отсюда. Щас охрану позову.
– Есть что-нибудь человеческое у тебя? Видишь же! Я тут окоченею! Вот лягу, и все! Сдохну! На твоей совести!
Мужик не ответил. Он стоял, задумчиво глядел в шевелящиеся ветви и, придерживая окурок двумя пальцами, сильно и часто всасывал дым.
– Если бы не аутсайдер, – Демьян отвернулся и стал смотреть на усыпанный шелухой снег. Говорил он вполголоса, для себя словно. – Не надо было ставить на него. Но там кэф такой… Рискнул. Да! А что? Если не рисковать,
– В последний раз тебе говорю, – ответил мужик. – Ох. Ра. На.
– Я могу работать, – сказал Демьян. – Перенести что-нибудь. Разгрузить. Что нужно. Всё сделаю. Просто скажи. Перетаскаю. Инвентаризацию могу.
– Да ты достал уже, – сказал мужик.
– Или поменяемся, – осенило вдруг Демьяна. – У меня…
– Нет у тебя ничего, – сказал мужик. – Вали отсюда.
– Нет, есть, – запальчиво возразил Демьян. – У меня есть! Карабин! Сайга двенадцать! Рабочий! И два патрона есть! А? Я карабин, а ты еды? С патронами! Давай?
Мужик мрачно посмотрел на Демьяна, ткнул окурок в стену, бросил его вниз, и скрылся у себя в сумраке.
Демьян, будто бы им вдруг двинула неизвестная сила, шустро забрался на рампу, и лунатически вошёл внутрь. Осмотрелся. Сунул руку за ящики, потянулся пальцами. Пошарил. Натолкнулся на гладкое и прохладное. Уцепил. Вытащил в два приёма шоколадки и банку энергетика. Прижал к животу.
– Этот? – услышал он близкий голос. – Ну-ка положи.
Грузчик вернулся и теперь смотрел на него вместе с жирдяем; в руках жирдяя была резиновая палка.
Демьян взглянул на шоколадку.
Вязкая апатия коснулась вдруг его ватным бесчувствием; обессилела, высосала часть жизни. Иногда такое случается в бою. Просто останавливаешься, опускаешь перчатки: что я здесь делаю, зачем всё это? И принимаешь удар одни за другим. Падаешь. Лежишь, закрыв глаза.
Он осторожно поставил добычу на полку. Показал ладони.
– Твоё? – повернулся охранник к грузчику, тот с некоторым усилием помотал головой. – Опять неучтёнка. Ну-ка, иди сюда. Подойди, сказал. Бомжатина.
Демьян отступил на свет улицы, стараясь не поворачиваться к жирдяю спиной. Спрыгнул с рампы.
– Я в «Пятёрочке», – сказал Демьян, стараясь, чтобы голос его предательски не оборвался посередине фразы. – Я не бомжатина…
– Ты поговори, – сказал жирдяй.
– Они такое умеют… Без лиц ходят… И поднимать могут сколько хотят. Если я узнаю… – Демьян почувствовал, как жизнь его снова возвращается, наполняет теплом и смыслом, будто его сняли с паузы, тормозившей отчего-то мысли и движения. – Когда я узнаю… Не обижайся тогда! Ясно? Приду к тебе! Приду! Это щас я! А потом будет по-моему!
– Да он шизанутый, – сказал жирдяй мужику, и хлёстко ударил палкой по стене. – Считаю до трёх, понял? Раз. Два.
Демьян заплакал: вдруг, сразу; слёзы неконтролируемо потекли по щекам. Плакал он беззвучно. Не опуская голову. Он стоял и смотрел
Размытые пятна.
Не сдаваться!
Не сдаваться!
Не опускать перчатки!
Не вышло тут – не страшно. Он не даст себе скрючиться здесь, на неухоженных этих улицах, в подворотнях.
У него впереди ещё много чего. Много обязанностей. Много долгов. Нужно раздать их: Герхарду Рихардовичу, Максу, ботанам. Всем. Всем. Лаборатории этой. Все получат то, что должны получить.
Он развернулся, расправил дрожащие плечи и пошёл прочь.
Ворот пижамы, промокший от слёз, одеревенел и стал натирать ему шею.
Ноги ничего не чувствовали. Он дошёл до угла.
– Эй! Давай сюда.
Он обернулся. Мужик держал в руках несколько свёртков. У жирдяя рядом было недовольное лицо. Демьян побрёл обратно. В груди его горело.
– Это просрочка, – сказал мужик, и протянул свёртки: блистер с нарезкой сыра, затянутую в пластик улитку с корицей, и твёрдую как мрамор булку. – Нормально.
– Спасибо.
– Не реви.
– Спасибо.
– Не реви, понял? Никогда не реви!
– Спасибо.
– Ты понял или нет?
– Да понял я. Понял!
– Щас. Стой тут.
Мужик развернулся и ушёл обратно. Жирдяй презрительно смотрел на Демьяна, похлопывая палкой о ладонь. Молчал.
Через несколько секунд мужик появился из сумрака двери; в руках он держал раздолбанные ботинки. Шнурки жалобно свисали с них вниз.
– Бери и вали. Чтоб не видел больше.
Через минуту Демьян сидел прямо на снегу и натягивал на себя ботинки; они оказались малы. Мимо него прошла тётка, стараясь не глядеть в его сторону. Рядом с Демьяном весело прыгали воробьи. Сунулась грязная собака, но он отпихнул её пятернёй. Наконец обулся, встал, хищно порвал на две части улитку, запихнул половину себе в рот и принялся жевать: не разбирая, вместе с кусочками полиэтилена.
***
Мир, определённо, несправедлив. Ехиден с подстёбом. Лучше было бы Демьяну расстаться вот с этим воспоминанием: тем, где старухи, где жирдяй с палкой, где выпрашивание у грузчика еды. Забыть бы. Но нет. Вместо этого память его истончилась до прорех именно в том своём месте, где хранился домашний адрес, и кто знает, что они там ещё, в лаборатории в этой, выкачали у него из головы.
– Я боюсь, – сказала Асмира.
Она стояла за открытой дверью, но не отходила в сторону, не пропускала. Демьян отдал ей в руки огрызок булки, – Асмира, не глядя, отложила его на полку – протиснулся сбоку, сел на хлипкую тумбочку. Медленно снял ботинки. Пальцы так и остались согнутыми.
Асмира захлопнула дверь. Встала рядом. Она покачивалась, лицо её было бледным.
– Всё уже? – спросил Демьян.
Он поднялся, проковылял по тропинке в ванну, – отчего-то вспомнился ему детский анекдот: кажется, про извечно безмятежного поручика Ржевского, скрежещущего по полу нестрижеными своими ногтями – развернул кран. Включил горячую. Сел на бортик.