Трепет крыльев
Шрифт:
Я не могла возразить, что не сейчас, не с рукой в гипсе, ведь я не смогу даже плавать, — у него был такой радостный вид, что я тоже крепко обняла его.
— Ты мой любимый! — сказала я.
Мы полетели в этот Египет. Отель был хороший, бассейн, в котором я не могла плавать, при отеле тоже был хороший, коралловые рифы, которые он показывал мне на снимках — он специально купил небольшую камеру для подводных съемок — были потрясающие, море, в которое я не могла окунуться, было теплое… Зато я увидела пирамиды,
В целом все было прекрасно. И хотя у меня мелькнула мысль, что он мог бы подождать, пока мне снимут гипс, я не хотела портить ему радость от сюрприза.
Теперь нам вполне хватало друг друга. Теперь я хотела быть с ним, с моим хорошим мужем, который что-то понял, который уже все осознал.
И я начала думать о ребенке иначе. Приближалось время, когда я могла бы стать матерью, и у моего ребенка был бы хороший отец. Мы занимались любовью каждый день, как никогда прежде, хотя это было непросто из-за гипса.
— Красивый гипс, — заявил он, когда я положила больную руку на живот. И мы расхохотались и никак не могли остановиться.
В одну из ночей он поцеловал меня в плечо:
— Может, на этот раз получилось?
Я знала, что он имеет в виду.
— Может быть, — сказала я. — Я перестала принимать таблетки в прошлом месяце.
Осталась не разобранной еще маленькая комната, там мне не хватает смелости распоряжаться свободно. Я не знаю, что делать с лекарствами, — должно быть, они все просроченные, с письмами, с фотографиями людей, мне незнакомых. Я испытываю неловкость, заглядывая в коробки, в ящики стола, в шкатулки, в которых что-то спрятано, в том числе и от меня.
Но это надо сделать, я знаю.
Когда я сказала ему про таблетки, он встал и вышел из спальни. Но у меня не было ни капли беспокойства. Еще нет. Я лежала, изнемогая от наслаждения, уже сонная, и ждала, когда он вернется. Он долго не возвращался, поэтому я поднялась.
Он сидел в комнате перед телевизором, звук был выключен, на экране двигались люди.
— Что ты делаешь? Ложись спать, — сказала я, но он не повернул головы.
Я подошла к дивану. Он сидел неподвижно и молчал. Я села рядом, положила ладонь на его руки.
Ко мне повернулся мистер Хайд[12]. Этот взгляд, это выражение лица…
Как будто бы и не было этих трех недель.
— Что, сучка, довольна собой?!
Я все пишу, и меня не остановить. Уже поздно. Но я не сплю и не делаю вид, что сплю, я пишу тебе обо всем.
Я просто удивляюсь, что в состоянии это делать.
И рада этому.
Я больше не позволю себе оставаться безучастной. Это совсем не сложно. Почему я пришла к этому так поздно? Ведь я могла бы поговорить с тобой раньше, прежде чем…
Если я тебе все расскажу, ты расскажешь мне о себе? Как? Как ты это сделаешь?
Я многих вещей
А потом он оделся и ушел.
Несмотря на то, что была ночь.
Я не спала, бодрствовала. И молилась, чтобы не быть беременной, не сейчас, не от него. Молилась об этом так горячо, как никогда прежде. Молилась и просила у Бога прощения за то, что об этом молюсь.
Он вернулся на следующее утро.
— Где ты был? — спросила я.
— Не твое дело, — сказал он и исчез в спальне.
Когда я заглянула туда, он лежал с книгой поперек кровати и даже не взглянул на меня.
Он встал вечером. Я уже ожесточилась.
— Прости, — сказал он, — такое больше не повторится. Мне стало чертовски неприятно, что ты меня обманывала… Это было невыносимо. Дай мне аспирин, у меня болит голова…
И я дала ему аспирин.
Все постепенно возвращалось в норму. Когда мне сняли гипс, оказалось, что сломанная рука стала тоньше, чем другая, и мне показали всякие упражнения: сжимать мячик, например. И я тренировалась с теннисным мячиком, сидя рядом с мужем перед телевизором, когда он смотрел программу новостей.
— Ты специально это делаешь! — воскликнул он однажды вечером.
— Что?
— Ты меня никогда не простишь, я знаю! Будешь мне живым укором! Думаешь, я не знаю, зачем ты постоянно возишься с этим мячиком? Я помню, что я тебе сделал, пом-ню!!!
Он хлопнул дверью и ушел.
Я снова сделала что-то не так.
Я спрятала мячик и больше не упражнялась при муже. В телевизоре что-то мелькало, картинки сменяли одна другую, но я на них не смотрела и ничего не слышала.
— Почему ты не разрабатываешь руку? — спросил он.
Я молчала.
— Снова мне назло?! — крикнул он.
Во мне что-то затрепетало и никак не хотело успокаиваться.
Я молчала.
— Я для тебя из кожи вон лезу! Но тебе, конечно, и этого мало. С меня хватит!
Я очень скоро стала прежней, такой, как раньше.
Вот только месячные задерживались, хотя я отчаянно молилась, чтобы не быть беременной: «Боже, если Ты существуешь, не допусти этого, пожалуйста, хотя я знаю, что нельзя о таком просить…
Когда-нибудь, в будущем… Но сейчас позволь мне не иметь этого ребенка».
Почему я не помнила того, что сегодня так хорошо помню?
Почему я раньше не могла это вспомнить?
Почему сегодня я вижу тот вечер так четко, словно это произошло вчера, а не годы назад?
— А что бы ты сделал, если у меня был такой муж? — спросила я тебя после какой-то программы, какого-то очередного ток-шоу на тему насилия, какой-то очередной болтовни с жертвами, которые смело рассуждали в кадре о своих мужьях, а потом возвращались домой, к этим самым мужьям.