Трепет крыльев
Шрифт:
— А может, не…
Продавщица убирает руку, уже протянутую к застоявшейся на полке бутылке, а он смеется:
— Я пошутил. Если моей жене нравится «Каберне Совиньон»… — повторяет он с настоящим французским акцентом. — А эльзасских у вас нет? Может, «Гевюрцтраминер»?
Молоденькая продавщица широко распахивает глазки — откуда в маленьком районном магазинчике эльзасское вино? — и отрицательно мотает головой.
— Пусть будет каберне, дорогая, может, возьмем сразу две?
И дорогая кивает: да, две бутылки —
— И может еще, пользуясь тем, что вы так милы, — говорит он, и продавщица стреляет глазками, она уже попала под его обаяние, она смотрит только на него. Он всегда был импозантен и всегда нравился женщинам, и ему всегда это нравилось, он сильный, спортивный, играет в сквош два раза в неделю с председателем Сокулкой с шести до девяти вечера — три часа дважды в неделю свободы для меня. Поэтому продавщица «мила», она смотрит предупредительно, и он рассыпается в любезностях. — «Blue d’or», пожалуйста, и еще вот это, — он показывает на розу, стоящую на подоконнике.
— Это не продается! — хихикает девушка. — Это начальницы, у нее вчера был день рождения, — шепчет она конфиденциально моему мужу (вдруг начальница услышит из подсобки?).
— Жаль, моя жена обожает розы, — он смотрит на меня, а я на него. И изображаю на лице улыбку, потому что продавщице нашего районного магазинчика незачем знать, что…
И
он целует меня,
а
смотрит в глаза ей.
Это его любимый прием. Девушка краснеет, как будто бы он ее поцеловал, а не меня, а я краснею, как будто бы он поцеловал не меня, а ее, от смущения, потому что он действительно поцеловал именно ее.
И я об этом знаю.
И мы пошли к машине, и несли шесть пакетов молока, вино и сыр, и еще он взял кофе, потому что без кофе нет утра, солнце не взойдет, если у него не будет кофе, а я радуюсь, что нет дождя, потому что я в одном свитере, правда, рука у меня болит и деревенеет, и я боюсь возвращаться домой: что будет дальше?
Но дома спокойно, приятно — было бы приятно, если бы не то, что уже не может быть приятно, но все как тогда, когда он спокоен, то есть приятно.
Только рука распухла в запястье и не сгибается. Она распухла в течение нескольких минут, собственно говоря, отек не очень большой, вот только синяк, чуть выше, потемнел, к завтрашнему дню он станет почти черным.
Я сняла пепельного цвета свитер, прополоскала в холодной воде. Останется пятно или нет? Надо было его сразу замочить… Но сразу не получилось.
Я поискала в шкафу другой, черный свитер, с длинными рукавами, из-под них ничегошеньки не будет видно, они доходят почти до пальцев. Хорошо, что пострадала левая рука, а не правая.
Мы должны выйти в пять, я буду вести машину, как обычно, я — шофер, потому что он вправе выпить у друзей, но рука беспокоит меня все больше.
Если бы он пошел в гости один, я бы сделала себе
После обеда я ложусь. Он входит в спальню, я замираю. Он садится рядом, убирает волосы у меня со лба ласковым, полным любви жестом.
— Ты плохо себя чувствуешь?
— Месячные, — вру я. — Живот болит.
— Может, ты хочешь, чтобы я один поехал к Юреку?
Внимание!
Какой ответ будет правильным?
Что его удовлетворит?
Если я скажу «да», это его разозлит?
Если я скажу «нет», он взбесится?
Внимание! Внимание! Внимание!
— Не знаю, дорогой… Я хотела бы пойти с тобой, но очень плохо себя чувствую. Боюсь, что испорчу вам вечер…
Хороший ответ, сегодня этот ответ правильный.
— Тогда не ходи, дорогая, раз ты плохо себя чувствуешь, я скоро вернусь.
Утешает он меня или это угроза? Значит, он опять мне угрожает.
— Хорошо, дорогой. — Я закрываю глаза, а он продолжает гладить меня по голове.
Когда-то мне это было приятно.
Когда-то.
Давно.
Миллион лет назад.
Должно быть, было приятно.
И сейчас тоже должно быть.
Хлопнула дверь. Я лежала, прислушиваясь: а вдруг он что-то забыл и вернется, и застанет меня врасплох, я встану, а он меня застукает. Надо еще немного полежать в той же позе — неудобной, спрятав голову в углубление правого локтя — так, как он меня оставил, в спальне, на краю кровати, съежившись, подогнув колени, в позе эмбриона…
Лязгнула дверь лифта, было слышно, как он со скрежетом спускается вниз. Нет, еще нет, еще минуту…
Наверное, теперь уже можно?
Да.
Теперь можно подняться, осторожно подойти к окну, выглянуть из-за занавески на автомобильную стоянку, посмотреть, идет ли он к машине. Да, машина трогается, надо закрыть дверь на цепочку — на всякий случай.
Какое счастье остаться дома одной! До чего же это приятно! Надо только помыть посуду, оставшуюся после обеда. На плите стоит кастрюля, а в ней две картофелины, картошку надо переложить в мисочку, накрыть пленкой, мисочку поставить в холодильник, а кастрюлю в мойку, вымыть, спрятать. Из сушилки убрать посуду, сушилка — не место для хранения посуды, верно? Сухую посуду сразу же расставляем по местам, правильно?
Как-то раз он сбросил сушилку на пол. Вместе с тарелками и стаканами, прежде чем я успела убрать в кухне. Поэтому я мою кастрюлю, хотя рука болит, протираю плиту и столешницы, мою раковину, прочищаю слив… Наконец можно с облегчением вздохнуть. Может, он вернется часа через три-четыре? Может, он вернется в хорошем настроении?
Рука болит, но это ничего, подбитый глаз хуже.
У кого в нашей стране бывает подбит глаз?
У проститутки?
У сумасшедшей?
У скандалистки?