Трехручный меч
Шрифт:
Ворон холодно промолчал, отвернулся. Клюв все еще распахнут, да я и сам чувствую, что полдня бы просидел с высунутым языком. Все тело ноет после такого перелета, не говоря уже о том, что на острове меня вовсе не гладили.
— Поднимаемся, — велел я. — Мы даже не знаем, где мы, в какой стране. И какие здесь порядки.
Волк сказал утомленно:
— Мой лорд, а оно вам надо?
— Ну, так полагается…
— Плюньте, — посоветовал он доброжелательно. — Когда у вас такой длинный меч, то до этнографии ли? Да и не поймут вас.
Я
— Ты прав. Нам нужен трехмерный экшен с хорошей графикой и разрешением не меньше чем тыща двести восемьдесят на тыщу двадцать четыре. А повезет, так и на тыщу шестьсот. Пойдемте!
— Навстречу экшену?
— Навстречу!
Со всех сторон полупустынная местность, издали доносится слабый шум океанских волн, местность каменистая, явно море сюда наступало не раз, а вон там дальше нетронутая зелень, небольшая роща, из земли торчат глыбы старинных развалин, в двух шагах от нас заросшая травой дорога.
Я отважно ступил на эту тропу, куда-то да приведет, волк понесся впереди, а ворон ввинтился в небо. Впереди медленно оседала мелкая едкая пыль, поднятая, как догадываюсь, ногами и копытами. Я шел быстро, иногда переходил на бег, ведь бег — естественное состояние человека, волк остановился на краю обширного пространства, слышно только карканье, небо черное от налетевших ворон, наконец проступило все кровавое поле, широкое и необъятное. Павшие закрыли всю землю, часто лежат друг на друге с оскаленными в крике ртами. Повсюду горы мертвых тел, блестят топоры, мечи, ножи, косы. К небу вздымаются обломки копий в застывших кулаках, торчат руки, ноги, конские копыта.
Страшное поле, уже кладбище, ибо немыслимо собрать всех павших и похоронить, тянется во все стороны в бесконечность, смыкается с горизонтом, уходит за край земли. Изредка виднеются челядины, собирают оружие, сносят охапками в огромную кучу, возвращаются к самым знатным из павших, снимают доспехи, шарят в карманах, стаскивают дорогие сапоги.
Высоко в синем небе звонко кричит жаворонок, но над полем кружат, оглушая мир радостным карканьем, совсем другие жаворонки: огромные, черные, ликующие.
— Идем мимо и дальше, — сказал я торопливо.
Волк покачал головой:
— Да, битва прогремела кровавая… Мой лорд, разве вам это не в радость?
Я огрызнулся:
— А вот представь себе, совсем нет.
— Почему?
— Потому что у меня два высших! И вовсе не в университете Патриса Лумумбы получены.
Захлопали крылья, ворон плюхнулся на плечо, сложил крылья, чуть не отрезав мне ухо жесткими перьями.
— Мой лорд, я присмотрел впереди неплохое место для ночлега. Да и гроза собирается.
Я тоже посмотрел на багровое солнце, туча черная, ливневая, но пока далековато.
— Что, опять?
Ворон ответил с неудовольствием:
— Мой лорд, это повтор, но что делать?.. Жизнь состоит из таких вот повторов. А что же, не спать вовсе? Идти день-ночь, день-ночь, день-ночь, как по той же Африке?
— Ладно, — сдался я. — Только проследи, чтобы
— Индейском?
— Ну да. Их духи не любят, когда вторгаются в их резервации. Антиглобалисты.
У меня на поясе уже тушки трех зайцев, подстрелил по дороге, у волка кровь на морде, кого-то сожрал попутно, пусть не перебегают на красный свет, даже ворон летит тяжело, явно сожрал чьих-то птенцов, не страдает от избытка гуманизма и, как и Штаты, может бомбить нужную цель, не обращая внимания, сколько там рядом «ни в чем не повинных младенцев с чугунными слезками».
Глава 4
Ворон хорошо рассмотрел тучу, потому для ночлега выбрал местечко в сухой и просторной пещере. Там, в оставленном снаружи мире, темнота ночи время от времени разрывалась яркими вспышками, глухо рокотал гром, потом вспышки стали слепящими, а гром не рокотал, а грохотал, затем грохот сменился сухим треском. Молнии блистали непрерывно, выглядело так, что мы сидим в полумраке, а там, по ту сторону входа, слепящий день, даже не день, а что-то небывало яркое, трепещущее, свет не просто свет, что значит — привычно оранжевый, а белый до абсолютности, до первозданной чистоты, до того мига, когда был создан белый свет и окружающая его Вселенная.
Жутко завывал ветер, донесся скрип дерева. Затрещали ветви, волк прислушался, сказал с сочувствием:
— Верхушку сломало.
— Сломило, — поправил ворон.
— Сломало, — прорычал волк.
— Сломило! — каркнул ворон. — Пень неотесанный!
— Сломало, — повторил волк упрямо. — Это называется рябиновая ночь. Не то рябина цветет в этот день, не то завязывается или поспевает…
Ворон сказал раздраженно:
— Во-первых, сломило, а не сломало, я лучше знаю, я — ворон! Мудрый ворон. Во-вторых, не рябиновая, а воробьиная ночь, потому что в эту ночь воробьи… что-то делают. Или с ними что-то делается.
— Воробьи ни при чем, — заявил волк. — В такую ночь черт в виде ворона летает и поджигает кровли. Кстати, мой лорд, к этой странной птице тоже надо присмотреться. Что-то в ней не то, не то… Умничает больно. Не пора ли ее на костер за поджоги?
Я спросил:
— К черту?
— Да, — ответил волк и посмотрел на ворона, — к черту.
Ворон ответил высокомерно:
— В стране рожденных ползать к рожденным летать относятся как к незаконнорожденным.
Волк сказал сочувствующе:
— Да-да, я тоже заметил, что рожденный ползать летает как-то боком.
— Рожденный ползать летать не может, — возразил ворон, — но порой залетает очень высоко.
— Мы такие, — согласился волк, не заметив двойного дна. — Не то что некоторые, что всегда на высоте… полета зеленой мухи над навозной лепешкой… Иначе бы, заметив приближение противника, мы не прятались бы, как барсуки.
— Барсуки в пещерах не живут.
— Я не сказал, что живут, — сказал волк, — я сказал, прячутся!