Трапеция

Брэдли Мэрион Зиммер

трагедии. Вечернее представление закончилось в десять тридцать, а к полуночи

цирковой поезд был готов к отправлению. Перед тем, как идти к себе в вагон, Джонни остановился возле купе Анжело (Стелла, разумеется, даже в

сопровождении мужа не имела доступа в вагон для холостых) и спросил:

– Я могу чем-нибудь помочь?

Анжело качнул головой. Лицо его было мрачным и припухшим. Он сидел на

нижней полке, Марио и Томми устроились на сундуке, занимавшем практически

все

оставшееся пространство.

– Нет, все нормально. Знаете, цирк довольно жестокое место. Я помню, как нам

пришлось оставить в больнице Джо и Люсию. Мы уезжали, не зная, жива она или

нет. Даже Лисс не могла задержаться. И все, что мы можем, это оставить

Папашу Тони в чужом похоронном бюро с чужим священником, который

позаботится, чтобы его отправили домой в приличном виде.

Джонни присел на полку позади Анжело и положил руку ему на плечо. Все время

сборов люди заходили к ним, приносили соболезнования, тепло пожимали руки, интересовались, нельзя ли чем-то помочь. А потом робко говорили с явной

искренностью, а порой и слезами на глазах, как все любили Тонио Сантелли. Как

ни мило это было с их стороны, такие разговоры обернулись тяжелым

испытанием. Но теперь их оставили в покое, и, хотя все мужчины в вагоне знали и

любили Папашу Тони, они дали семье все, что могли: плотно прикрытую дверь, шумные разговоры о своих делах и хрупкую иллюзию уединения.

– Дядя Анжело, хочешь, я останусь с тобой? – спросил Джонни.

Мужчина покачал головой.

– И бросишь Стеллу одну? Нет, Джок, иди к ней. Я буду в порядке. А если мне

что-то понадобится, Мэтт и Томми здесь, прямо за стенкой.

И снова долгое молчание. Наконец, Джонни сказал:

– Я тоже думал о той ночи, когда упали Джо и Люсия. В поезде Старра у нас был

свой большой вагон, и не успел поезд отъехать, как прибежала Клео и рассовала

детей по кроватям. К тому времени, как пришел Папаша Тони, мы все снова

ревели. Бедняжка Лисс… помните, как она старалась нас утешить? Марку

приходилось хуже всех, выл, не переставая. Он был уже большой, а Лисс все

равно посадила его себе на колени и пыталась укачивать.

– Да, помню, – хрипло согласился Анжело. – Вы все были в таких полосатых

красных ночных рубашках, и я ничего не мог с вами поделать, но пришел Папаша

Тони, сел на кровать Лисс, посмотрел на вас и сказал… помнишь, Мэтт? Он

сказал: «Ну-ну, не время устраивать всенощную, лучше помолиться за вашу мать, чем ее оплакивать». Он достал у Лисс из-под подушки четки и начал говорить

«Аве Мария», и вы все один за другим перестали плакать

и стали повторять за

ним.

И Анжело снова спрятал лицо в ладонях.

– Да, – тихо сказал Джонни. – Но идея была хороша.

– 'E vero.

Анжело нащупал на полке нить маленьких черных бусин и принялся бормотать на

итальянском. Джонни и Марио, склонив головы, вторили ему на английском.

«Апостольский символ» не был знаком Томми, но когда Анжело перешел на

«Отче наш», Томми узнал молитву и присоединился к ним. Однако когда они

начали «Аве Марию», Томми спрятал лицо, почувствовав подступающие слезы.

Он знал, что тоже должен молиться, но мог только горячо повторять раз за

разом: «Боже, прошу, будь к нему милостив». Это ощущалось как-то неправильно, словно он играет на публику, драматизирует нечто реальное и страшное.

Бесконечные повторения удивляли его, и еще он пребывал в смущении, как и

большинство протестантов, перед открытостью католических молитв. Анжело

говорил их на итальянском, но Марио рядом с Томми молился на английском, и

Томми, слушая звучащие вновь и вновь слова «Аве Марии», забеспокоился. Они

все были где-то далеко и, очевидно, находили в молитвах странное успокоение, которое он не мог с ними разделить. Марио, прикрыв лицо руками и закрыв глаза, бормотал:

– Радуйся, Мария, благодати полная! Господь с Тобою; благословенна Ты между

женами, и благословен плод чрева Твоего Иисус. Святая Мария, Матерь Божия, молись о нас, грешных, ныне и в час смерти нашей. Аминь. Радуйся, Мария, благодати полная! Господь с Тобою…

Томми молча сидел рядом с ними, чувствуя, как сжимается горло, а молитва

повторялась раз за разом, завершаясь тихим «ныне и в час смерти нашей». В час

нашей смерти. В час смерти Папаши Тони. Он отчаянно боялся расплакаться.

Казалось, прошло очень много времени, прежде чем они закончили, и Анжело

отложил четки. Он выглядел спокойнее, голос сделался тверже. Томми

почувствовал, что семья хочет побыть наедине. Он сбивчиво пожелал Анжело

доброй ночи, и мужчина обнял его за пояс.

– Ты знаешь, Том, он тебя любил. Как одного из нас.

– Я тоже любил его, Анжело, – ответил Томми, зная, что в глазах его стоят слезы.

– Как будто он был мне родным дедушкой.

– Знаю, – Анжело притянул его ближе и поцеловал. – Спокойной ночи, figlio.

Благослови тебя Господь.

Вернувшись в свое купе, Томми стянул одежду и залез на верхнюю полку. Он не

спал, слушая стук колес и унылый зов паровозного гудка, посылающего в ночь

свой вечный плач.

<