Трансформация
Шрифт:
Джери напрягается.
– Может быть, это ты – жопа, – говорит он.
– Отлично. А теперь прикоснись к своей злости. Смотри на то, что ты переживешь прямо сейчас.
– Ты – тупой фашист!
– ЭТО НЕ ПЕРЕЖИВАНИЕ, ЖОПА! – Кричит Тренер, подходя к Джери. – ЭТО ВЕРОВАНИЕ! СМОТРИ! СМОТРИ НА СВОЕ ПЕРЕЖИВАНИЕ! Я хочу, чтобы ты наблюдал и прикасался к тому, что ты сейчас чувствуешь.
– Я бешусь.
– Это ближе. Что именно ты сейчас чувствуешь?
Джери колеблется
– Мышцы напряжены, живот бурлит, и ты – фашист.
– Хорошо! Два переживания и верование! – говорит тренер.
Он стоит рядом с Джери и кажется маленьким по сравнению с ним.
– Какие мышцы напряжены?
– На руках и челюстях. На животе.
– Прекрасно. Где на челюстях?
– Вот здесь… вот эти, – говорит Джери и показывает возле уха.
– Хорошо. Где на животе?
– У… здесь, – говорит Джери и показывает повыше пупка.
– Сколько в глубину?
– Около двух дюймов.
– Хорошо. Это боль, тяжесть или что?
– Это… ух… просто чувство, напряжение.
– Хорошо. Опиши, что происходит с мышцами рук.
– Они все еще слегка напряжены.
– У тебя в руках две ебаные мили мышц! Где именно?
– В пальцах и вокруг плеч.
– Прекрасно. Расскажи точнее, какие ощущения у тебя в пальцах.
Джери шевелит пальцами.
– Они… уже в порядке.
– Прекрасно, посмотри снова на живот. Опиши, что ты чувствуешь.
– Тяжесть выше пупка.
– Какой она величины?
– С мяч для гольфа.
– Сколько в глубину?
– Должно быть, два дюйма.
– Прекрасно. Какого она цвета?
– Цвета?
– Какого цвета тяжесть?
Джери долго стоит с опущенной головой, вглядываясь в себя.
– Нет, не могу сказать.
– Хорошо. Тогда скажи, какой величины тяжесть сейчас?
Джери колеблется.
– Она… ух… там ничего больше нет. Нет тяжести.
– Я вижу. Ты все еще чувствуешь злость? Джери застенчиво улыбается.
– Нет.
– Ты все еще воспринимаешь меня как тупого фашиста?
Джери улыбается.
– Когда ты спросил, я почувствовал волну раздражения, но… в основном… нет. Фашист, может быть, но не тупой.
– Ты прикоснулся к своей злости, и она исчезла?
Секунду Джери неуверенно переминается с ноги на ногу.
Затем он трясет головой и усмехается: – Она явно исчезла.
– Что бы произошло, если бы я пять минут назад попросил тебя взять себя под контроль, превратить свою злость в миролюбие, раздражение – в любовь?
– Я бы сказал, чтобы ты заткнулся… я бы продолжал злиться…
– Стало бы хуже?
– Да…
– Спасибо.
Начинается наш
Наконец нас просят представить себе идиллический пляж, на котором мы могли бы чувствовать себя совершенно свободно. Тренер помогает нам увидеть и почувствовать дюны, тростник, ракушки, теплоту песка, линию пены параллельно линии воды, голубое небо с облаками, кусочки дерева, раздавленную банку из-под пива, остатки костра, чаек, кружащихся над разлагающейся рыбой. Он помогает услышать крики чаек, шум прибоя. Включается запись с ритмическим шумом прибоя. Нас просят играть в любые приятные нам игры.
Наконец наступает долгожданный полуторачасовой перерыв на обед. Как школьники, которых слишком долго держал строгий учитель, ученики разбегаются по прилегающим к отелю улицам.
Сидя за столами различных ресторанов, рассеянных в окрестностях отеля, многие ученики кажутся несколько подавленными. Трудно сказать, что это – усталость ли после долгого дня или безмятежность, вызванная второй медитацией на наших «пляжах», или смутное подозрение, что все наши обычные застольные разговоры – это все не то, не то, не то…
* * *
– Гарольд? Встань. Возьми микрофон, – говорит тренер после перерыва.
– То, что случилось со мной на пляже, было сперва приятным, а потом пугающим. Я был там, я действительно слышал волны и чувствовал воду. Когда ты сказал играть, я решил играть с двумя своими детьми. Но они не пришли, они не материализовались. Тогда я решил позвать своих приятелей. Никого. Никто не материализовался. Это было жутко. И тогда я понял, что никогда ни с кем не играл. Никогда. Не потому, что они не хотели со мной играть… Это я никогда не играл с ними…
Барбара: – …Я не понимаю, почему меня тошнит. Оба раза, в обоих процессах, как только ты заканчивал с размещением пространства в ногах, я начинала чувствовать боль в животе. Нет ни мыслей, ни воспоминаний, только тошнота… Почему?
Дэвид:
– …Когда ты предложил играть, я неожиданно побежал вдоль пляжа, вдоль линии прибоя. Но ты сказал «играть», и я подумал, что это не
игра. Я пытался представить себе игру, но я продолжал бежать, это было так живо, я бежал не от чего-то, а к чему-то, просто бежал по своему пляжу.