Тракт. Дивье дитя
Шрифт:
Тени, чернее ночной темноты, обвились вокруг Николкиных ног, он запустил пальцы в клубящийся сумрак, как в кошачью шерсть, упоенно улыбаясь.
– Идите, берите что даю вам, – прошептал он ледяным шелестом. – Государь над вами, он нам судья!
Архип попробовал кашу.
– Никак, соли маловато… Слышь-ка, Филька, дай-ка мне… Чего ты, Филька?
Филька сидел, молчал, не шевелился и глядел широко раскрытыми глазами. Он видел, как тень Архиповой руки отделилась от тесовой стенки, встряхнулась и
– Господи… – пробормотал Филька еле слышно.
– Да чего ты прям… – начал Архип и замер.
Сырое хлюпанье, будто кто выдирался из жидкой грязи, послышалось из-за Филькиной спины. Архип поднял глаза – и увидал прямо над Филькиным плечом…
Оно было из мокрой земли, бурой тины и каких-то серых соплей. У него были два глаза – как желтые пустые стекляшки, в которых отражался костер – и рот, пасть не пасть, черная гнилая дыра, осклабленная в дурацкой нелюдской ухмылке, беззубая – и голодная…
– Нечистая! – заорал Архип диким сорванным фальцетом. – Нечистая, господи!
– А-а-а! – присоединился Филька, сорвался с места и понесся в туман с воплями. – Нечистая! Господи, помилуй!
Архип схватил из костра сук, полыхающий на конце, и ткнул в харю. Харя ухмыльнулась и грязь с нее потекла вниз, обнажая мертвый, голый костяной череп, громадный, совершенно нелюдской череп с желтыми огнями в глазницах. Архип изо всех сил швырнул в череп головней и зарылся в кучу сучьев, лицом вниз, закрыв голову руками. Он свернулся в тугой клубок, весь трясясь, бормоча «Отче наш» – раз, два, три – и слыша ужасные шорохи. Шелестел дождь, хлюпала грязь, выл ветер – и Филька сипло вопил:
– Господи, помилуй! Господи, помилуй! Госпомилуй! Госпомилуй! Госпомилуй…
Егорка проснулся поздним утром в необычной, тянущей душу тревоге. Что-то было нехорошо, что-то было всерьез нехорошо, и мысли эти никак не отпускали. Егорка постоял у окна, завешенного застиранными и пожелтевшими лоскутками тюля в пышных букетах. За окном моросил дождь, утро было серое, печальное – и захотелось выйти на улицу в запах леса, дождя и дыма…
Егорка накинул тулуп и вышел. Устин Силыч щелкал на счетах, поднял глаза от костяшек, улыбнулся ласково.
– Вы, Егор, как по батюшке-то вас, ровно купец, все по делам да по делам, – проворковал приветливо. – И нет такого, чтоб лясы точить. Знаем мы, небось потихонечку-полегонечку дела ведете, а там, глядишь, и дело свое заимеете…
Егорка улыбнулся.
– А может, есть оно у меня, дело свое.
– Вот-вот, – лицо Устина сделалось еще умильнее. – Не пышно, нигде не слышно, а капиталы, чай наживаете…
Егорка рассмеялся, несмотря на тяжесть на душе.
– Коли и наживу чудом каким капитал-то, с неба, к примеру, свалится, так в
Устин улыбнулся так нежно, что осторожную насмешку за этим нежным сиянием никто, кроме Егорки, и не заметил бы.
Егорка купил сайку и вышел из трактира. И едва он оказался на улице, как тревога выпустила все когти и впилась в душу: у водопоя что-то бурно обсуждала целая сходка мужиков и баб.
– Совсем, родимые мои, рехнулся, – сморкаясь в платок, причитала толстая баба, округлив опухшие глаза. – Только и слов, что «Господи, помилуй», да так бает, как взлаивает – гав, гав…
Прочие почти ее не слушали.
– Страх какой…
– Сила в ём нечистая. Нечего было в лес без креста ходить!
– Дак с крестом был, родненькие! Вот вам как на духу, был крестильный…
– Бабку Лукерью звать, да отлить свинцом, она мастерица…
– Куды! К отцу Василию, святой водицы испить, да…
– Надеть шлею с потного жеребца да вожжами бы…
– Архип-то сказывал, там не один был, а целая артель, слышь-ка, один другого краше…
– Да люди ж добрые! – крикнул Егорка, перекрывая все голоса. – Что сделалось-то? Кто скажет-то мне?
И почему-то никто не усомнился, что Егорка спрашивает в своем праве. Ему ответили.
– А Филька-увалень ума решился. Караулили лес с Архипом Конаковым – а там леший…
– Какой леший, ври! Толпища целая нечистых-то, чуть не удушили! Архип, слышь-ка, отмолился да отплевался, а Филька на них глядел да и спятил с катушек долой.
Егор присвистнул. Его бледное лицо побледнело еще больше.
– Тетя, – сказал он, обращаясь к толстой зареванной бабе, – Мне б взглянуть на него.
Баба сразу перестала причитать и ее лицо, глаза и вся поза выказали такую враждебность, что даже ее старые товарки попятились в стороны.
– Ах ты, бесстыжая рожа! – взвизгнула она, вскидывая кулаки. – Что это – балаган, что ль, глядеть-то тебе!? Молодой парнишка мается, мать места не находит – а ему все б забавляться! Куды! Чтоб вам пропасть, таким!
– И не говори, и не говори! – подхватила бабенка помоложе, которую соседки звали Занозою и не без оснований. – Им бы лишь бы…
Договорить ей не удалось – Егорка поймал ее за руку и зажал ее рот ладонью, спокойно, мягко и четко. Заноза была так поражена, что на миг замолчала.
– Тетя Маланья, – вставил Егор в кусочек получившейся относительной тишины. – Я не любопытствую, я умею испуг отливать.
Баба услыхала и удивилась, приподняв белесые бровки.
– Во, знахарь, – ухмыльнулся Лука, мужик тощий, сутулый, с носом уточкой. – Ворожей, что передок без гужей. Ты гляди, Маланья, он те наворожит…