Тойво
Шрифт:
Нет, уходить в туалет плохой вариант. Официантик может сунуться к Лушникову с расспросами. Стоун не нашёл ничего лучше, как сделать вид, что разговаривает сейчас на болгарском. Он обратился именно к официанту, выдумывая неизвестный ему язык:
– Чого бачишь, хлопчешко? Истино
Лушников заткнулся и удивлённо уставился на Стоуна. Перевёл взгляд на официанта. Тот испуганно пробормотал «Что-нибудь ещё?» и сбежал на кухню. А что же главред? Лушников, к счастью, оказался слишком пьян, чтобы заметить неладное.
– Наливай, Петька. Бориска этот смотрит на нас как на быдло, а сам копит на лондонский университет. Получит европейское образование и смоется отсюда. Забудет папу с мамой, братьев Акунбековых и нас с тобой как страшный сон. Вот так мы и испаримся, русские, через пару поколений. Хотя будь моя воля, я бы их сам всех передушил. Бараны.
– А что? Собрать всех на лайнере и утопить. Не выдержал Стоун. Он сказал это по-английски. И добавил в конце усмешку, «хех». Но этот «хех» оказался не очень натуральным. Лушников как-то странно посмотрел на собутыльника. Смотрел долго и тяжёлым взглядом.
– А где говоришь, Икарусы у вас выпускали?
Стоун запаниковал. Происходило что-то неправильное. Какие к чёрту Икарусы? Он потянулся к своему телефону, но этот жест был весьма очевиден.
– Там разные заводы, одно делали в Софии, другое в Пловдиве
– Икарус, дружок, делали в Венгрии. В голосе и поведении Лушникова произошла угрожающая перемена. Ты кто такой? Спросил он по-русски. Стало ясно, что это прокол. Лушников почему-то перестал быть пьяным,
В этом ресторане подавали отличный стейк. Так, как здесь, его не готовили больше нигде. Его начинали томить в пароконвектомате, но недолго затем относили на открытый огонь. И получалось интересное сочетание: жёсткое, с кровью мясо внутри, но хорошо прожаренное снаружи. С корочкой и с запахом шашлыка. Публика его так и называла «Шашлык, пожалуйста». Куски были огромные. Чтобы разрезать такое, к блюду подавались не столовые никчёмные ножи, а хорошие фирменные, а-ля кавказские кинжалы.
Такой стейк и такой кинжал лежали перед Вадимом Лушниковым. И ко всеобщей неожиданности достопочтенный главный редактор известной газеты, уважаемый лидер диаспоры, добрейший собиратель трав и импозантный любимец женщин схватил нож и дилетантски, через весь стол, сунул его Стоуну в рёбра.
Впрочем, опыт был на стороне фокса. В дальнейшие секунды его тело делало всё автоматически. Стоун видел, как его собственный торс сместился в сторону, как его рука перехватила руку соперника, помогла ей ткнуть ножом пустоту и потащила дальше так что Лушников залетел пузом на трапезу. А потом, когда в теле главреда не осталось ни инерции, ни сообразительности, ни воли рука Стоуна всадила этому телу нож в шею. Почти по самую рукоять. Брызнула высокая струя крови, и раздался хлюпающий звук. Он почему-то был для Стоуна ярко выраженным, громче, чем женские визги где-то на фоне.
Конец ознакомительного фрагмента.