Товарищи
Шрифт:
Ветер порывами налетал сбоку и то намеревался сорвать шинель с плеч, то длинной полой бил по сапогам, мешал итти.
Баклан шагал, не разбирая дороги. Куда шел — не думал. Не все ли равно ему теперь — куда итти? Оскорбленный, покинутый друзьями, одинокий…
Был у него один друг — самый любимый, самый справедливый — Ковалевич.
Теперь и тот покинул. А он, Василь, на него так надеялся, верил ему. Обманул Иван Сасвич! Что ж, Василь переживет и это разочарование. Переживет! Хоть не легко, видно, будет, но он выдержит и на этот раз. Он ведь не хлюпик
Неприятная вещь одиночество, но, коли так случилось, и оно не испугает его…
Он считал себя несправедливо обиженным, и это вначале, пока обида была острой, давало ему силу и уверенность. Но обида начала постепенно гаснуть. Некоторое время Василь шел, ни о чем не думая, с удовольствием подставляя голову освежающим порывам ветра. Ему было приятно спорить с ветром поправлять волосы, удерживать на плечах шинель, которая вотвот готова была сорваться… Понемногу он успокаивался. Когда на душе стало легче, а в голове яснее, он вспомнил слова Ковалевича: "Как же это ты?"
Ему так отчетливо припомнились эти слова, что он услышал даже голос Ковалевича — строгий, но искренний, доброжелательный. Боль и обида за товарища слышались в нем. Этот голос и эти слова опалили сердце. Василь увидел глаза командира — суровые, требовательные — и остановился… Впервые ему стало стыдно за себя.
Теперь уже чувство обиды на Ковалевича боролось в нем с пониманием беспощадной правды его слов.
Задумавшись, он брел по улице. В хатах кое-где светились огни. В одном окне занавеска была отодвинута, и с улицы можно было увидеть, как мальчик читает книгу матери и двум девочкам. Баклан прошел мимо окна, ничего не замечая.
"Как же это я?"
Впервые за многие месяцы он оглянулся назад, на то, как жил эти годы. Летом сорок четвертого года вместе с отрядом он вернулся в освобожденный район. Тогда его выбрали председателем сельсовета: он почти ничего не делал но сельсовету, только выступал с докладами и воспоминаниями. Сельсовет был отсталый, но председателя это не тревожило. В райисполкоме, ценя его заслуги, также избегали говорить на эту неприятную тему. Потом, чтобы поставить председателем работящего человека, Баклана послали на курсы.
Он сначала обиделся, но, приехав на курсы, скоро забыл обиду. На курсах было даже лучше — много легче: он считался выдающимся человеком и при этом не имел никаких особенных обязанностей. То, что он плохо учился, объясняли плохими способностями. Об этом, правда, ему не говорили.
Его всегда выбирали в президиум, из музея приходили люди, которые записывали его воспоминания; однажды к нему пришел художник писать портрет.
И, наконец, последнее — три месяца тому назад его прислали сюда, в этот колхоз.
Баклану повезло — ему попался хороший заместитель, и он по привычке продолжал жить своими заслугами, часто уезжал в город или на Припять ловить рыбу.
Тяжело и горько было ему в эту осеннюю ночь, когда он начал обдумывать свою жизнь за последние два года! Он удивился, что не замечал всего этого раньше…
С улицы
Он и сам не знал, как очутился около хаты Гаврильчика, — может его привлек огонек; этот огонек светился теперь один на все село: была полночь, хаты стояли черные и молчаливые.
В комнате сидели Ковалевич и Рыгор.
Баклана потянуло к ним, он ступил на крыльцо, но остановился. В первый раз за все годы знакомства с ними Василь задумался, как будет вести себя в их присутствии, что говорить. Ему казалось, что теперь, после того разговора, он стал чужим для них…
Однако ему очень хотелось побыть с друзьями, послушать их. Почему они еще не спят? Он сошел с крыльца и подошел к окну. Свет, падавший из окна, освещал его до пояса. Зимних рам еще не вставили, и Баклан отчетливо слышал немного приглушенные голоса товарищей.
Ковалевич и Гаврильчпк говорили о нем.
— Он и перед нами не мог промолчать о своих заслугах! — говорил Ковалевич. — Думает, что заслуги дают право человеку ничего не делать… Заслуги — будто справка об инвалидности! Вы, товарищи, работайте, старайтесь, сколько можете, вы люди обыкновенные, а я — с чистой совестью буду наблюдать. Я не кто-нибудь тебе, — я человек выдающийся, заслуженный!
Ковалевич встал, взволнованно прошелся по комнате, скрывшись на мгновенье за простенком. Не прошло и минуты, как он снова вернулся к столу, загородив спиной свет. От света лампы кончики волос на его голове казались золотистыми.
Баклан отошел от окна.
Он побрел по улице — неторопливо и как будто совсем спокойно. Куда ему было спешить? Он чувствовал, что лицо его горело. Ветер, казалось, стал жарким, словно в июльский день.
И все же хата Гаврильчика притягивала его к себе. Он невольно думал о товарищах, что сидели там, думал о них с тяжелым сознанием своей вины, желая быть с ними вместе.
Чем дальше отходил Баклан от хаты Гаврильчика, тем медленней делались его шаги.
Наконец он остановился совсем. Решил вернуться, сказать Ковалевичу, что он понял… что ошибся… что… и в ту же минуту остыл.
"Нет, я не могу говорить об этом. Он навряд ли поверит слову… Обещала синица…"
Василь стал около какой-то загородки, прислонившись спиной к жерди. Со стороны могло показаться, что он спит.
Вблизи послышался девичий смех. Потом веселый женский голос беззаботно запел:
Я девчонка молодая,Мне всего семнадцать лет.Полюбила бригадираЗа его авторитет…"Чего ей так весело?" — неприязненно подумал он.
Потом вдруг встрепенулся, почувствовав, что замерз, пошевелил плечами, посмотрел на небо. Там были видны темные, едва приметные очертания облаков. Только на самом горизонте одиноко светилась звезда, но от ее блеска Василю стало еще холоднее.