Шрифт:
Сергей Диковский
Товарищ начальник
Утром начальник открывает книгу с готическим шрифтом. Плотной ладонью он прикрывает страницу и требовательно спрашивает самого себя:
– Das Pferd? Лошадь... То есть конь.
– Das Gewehr? Ружье...
Книга залистана, изорвана сотнями нетерпеливых пальцев. Ее страницы, полные крестов, "от" и "до", высушенных клякс, топорщатся, как старая колода. Даже стеклянная резинка не может стереть искренней и страстной ненависти школьников начала нашего столетия к этому чинному старому учебнику.
Начальнику тоже не нравится ни история мальчика, потерявшего веревку, ни нравоучения
Ну что ж, приходится начинать с "васиздасов", как хину, проглатывать терпкие поучения мельника, терпеливо повторять по утрам нудную чертовщину: "...Wen ich liebe?
– fragst du mich.
– Meine Eitern liebe ich..." ["Кого я люблю?
– спрашиваешь ты меня.
– Моих родителей люблю я..."]
Порция немецкого языка стала обязательной, как умывание, как турник по утрам. Страницами старого учебника Глезера и Петцольда открывается долгий день начальника заставы. Он пригнан плотно. Еще с вечера Гордов, точно патроны в обойму маузера, туго вгоняет в записную книжку восемнадцать рабочих часов.
"6:30 - Осмотр конюшни. Почему у Меркурия опухоль? Вызов ветеринара.
10 - Политзанятия. Дальний Восток к концу пятилетки. Сравнить с Каспием и Севером. Ответить Журавлеву, почему отдаем в аренду японцам рыбалки. Спросить Ш., где достать рыболовную конвенцию.
11 - Накрутка Костину. Как расколол ложе винтовки?
16:30 - Зачетные стрельбы. У Максимова слаба мускулатура. Подтягиваться на турнике. Узнать о щитах.
18 - Разобрать новую литературу. Почему не прислан Фрунзе?
19:45 - Вырезки о покушении Горгулова. Ст. Лабинская.
21 - Рационализаторская книга. Армейское обмундирование к нарядам непригодно. Рвется в коленях, локтях. Напомнить в отряд о кожаных костюмах (лучше яловочные и полуболотные сапоги)".
Эта книжка только мертвый циферблат дня, скромная стрелка, указывающая последовательный путь рабочих часов. Ее носят в боковом кармане и к концу каждого месяца сжигают. Но есть еще другая, страшно заветная зеленая тетрадища, сшитая из четырех общих. С нее не разрешается стирать пыль она прячется в самом дальнем углу полки, за строгим барьером уставов. Это, конечно, не дневник, потому что у начальника нет желания посмотреть на себя со стороны или издали. И, во всяком случае, не стихи, потому что их музыка всегда удивляет начальника, как странное, дьявольски трудное словесное рукоделие.
Не дневник, не стихи, но некоторые мысли и наблюдения за девять лет кочевок по границе. Здесь каждая прочитанная книга проходит, оставляя свои лучшие абзацы и строки. Здесь анатомирован каждый боец маленькой горстки чекистов. Наконец, в клетчатых страницах спрятаны мысли, которые не хочется терять и некому высказать на этом островке посреди тайги.
Три года длится на границе красноармейская вахта. Три раза отмечал начальник в тетради ее начало и конец, девять раз ежегодное пополнение. Каждую осень за тысячи километров военкоматы отбирали ему новое человеческое
Парни были малограмотны и безграмотны. Парни носили онучи березовой белизны. Было много пота, стрельб, политчасов, трудных, как первые роды. В те годы начальник носил шинель с оперными красными ребрами, светлый чуб и дрянные брезентовые сапоги. Он только что вернулся с фронта, сам был малограмотен и в тысячу раз лучше, чем тощую политграмоту Коваленко, знал, что динамит "ударяет в твердое", а мильс взрывается на четвертой секунде...
Потом стали приходить люди, оставившие железные седла "клетраков", первые колхозники; молодняк, знающий, что такое котлован, деррик, опалубка; напористые рабочие с беспокойными руками и кучей вопросов, грамотеи, бригадиры - люди, привыкшие сами командовать; осовцы, разбирающие винтовку с завязанными глазами.
На каждого приходили характеристики, и каждая была неопределенна, тускла, как пятиминутная фотография.
Военкомат писал:
"Михеев Василий Петрович. Член ВЛКСМ. Рабочий. Родственников за границей не имеет".
Зеленая бездонная тетрадища добавляла:
"Комсомолец с 1925 года. Наборщик. Стрелок второго класса, потому что всегда торопится и дергает спусковой крючок. Политически развит достаточно, хотя иногда скрывает знания, чтобы не обогнали другие. Решителен и поспешен в действиях. Силен физически, но выдыхается на больших переходах. Горд, о чем можно судить, например, по таким выражениям: "Я все превзошел" или: "Поди, Ваня, умойся". Вначале вступал в пререкания с младшим командиром на тему, можно ли красноармейцу носить длинные волосы.
М.
– из таких людей, которых всегда следует скипидарить. К коню привыкал трудно. Пытался влиять на товарищей, говоря о конском составе: "Пусть они околеют, я пешком скорее дойду". "Не хочу я ей ж... суконкой тереть, - подумаешь, барыня". Признался в ошибке на собрании ячейки.
Хорошо проявил себя на операции у Серебряной пади, где, не растерявшись, задержал трех вооруженных к/б... [контрабандистов] Из библиотеки берет Джека Лондона, Новикова-Прибоя, Фурманова, Лавренева, пишет на полях замечания. Жаден до баб, поэтому лучше через Полтавку одного не пускать, потому что уж была одна самовольная отлучка".
Сам того не подозревая, девять лет Гордов пишет историю своего роста, лоскутную биографию одного из тысячи рабочих, оторванных от заводов во имя безопасности страны. Каждый год в тетради - крутая ступень, на которую поднимается этот бритоголовый, тяжелый, медленно стареющий человек.
В двадцать третьем году с болью в висках он воевал с десятичными дробями. В двадцать четвертом разбуженная любознательность била через края тетрадей сотнями вопросов. Двадцать четвертый для Гордова - это Коваленко, Стучка, элементарная биология, парты общеобразовательных курсов... Что есть конституция?.. Нэп - отступление для разгона... РСДРП раскололась на втором съезде... Что вырабатывает желудок: витамины или пепсины... Полк, двигающийся в боевом порядке, высылает сторожевое охранение в составе...