Тот самый яр...Роман
Шрифт:
По деревням шныряли ушлые продагенты, по низким ценам закупали на корню лён, свёклу, рожь, картошку.
Мужики долго обкатывали на зубах ядрёное словцо — прод-раз-вёрстка. По всем житейским статьям выходило: красные не отступятся от деревни, пока не выгребут из закромов всё зерно, не заберут шерсть, молоко, мясо, овощи.
Впервые Киприан Сухушин стал ощущать апатию к земледельческому труду Саднило душу, раненую грудь.
Громко поговаривали о колхозах, об общих скотных, машинных дворах. Опускались руки.
Изредка
Торопились куда-то напыщенные персоны с портфелями. По булыжнику мимо старых купеческих хором неслись пролётки. Поблескивали витрины магазинов. Город имел напускную важность: её влила революция.
Отправляясь в губернскую столицу, Киприан надевал чёрный суконный костюм. Поскрипывали смазные сапоги, будто проявляли недовольство от великого деревенского передела.
На пиджаке красовался Георгиевский крест.
На улице Миллионной к кавалеру подкатился юркий человек в сером френче. Больно сдавив локоть, отвёл в сторону.
«С царским крестом разгуливаешь?»
«С крестом войны и Отечества».
«За мной».
Контора, куда завёл незнакомец, помещалась неподалёку. За первым от входа двухтумбовым столом сидел скучающий лохматый юноша, похожий на семинариста. Катая по бледно-зелёному сукну крутое брюшко пресс-папье, мечтательно глядел в запылённое окно. Заметив вошедших, деловито крякнул, отшатнулся к спинке стула. Поправив просторную полинялую гимнастёрку, бойко пробасил:
«Браво, Пиоттух! Ещё один крестоносец!»
«Свеженький, шельмец! Разгуливает вальяжно по городу Знай: мы беляков давно вышибли отсюда… Душок царский не выветрился? Продуем на одесский манер…»
«У Колчака служил? Фамилия? Место жительства? — стрелял вопросами желтозубый конторщик. — Сдёрни, сдёрни крест! Тут тебе не штаб белой армии — солидное учреждение…»
Поняв, что его не разыгрывают, Киприан возмутился:
«По какому праву задержан? Где у вас гербовая бумага, по которой русскую награду нельзя носить?»
«Молчи и кажи вид… паспорт е?».
Распахнув пиджак, задрав рубаху до подбородка, бывалый солдат обнажил широкую волосатую грудь: сверкнул красно-бурый шрам.
«Вот мой вид… Крест за Родину получен, за народ…»
«Ты тут ранами не тычь, — сбавив начальственный тон, пробубнил рябой учрежденец. — У нас своих хватает… Навозом пахнешь. Возвращайся в деревню… Запрячь крест подальше в старинный сундук… царской старине — каюк! Нынче царицей — пятиконечная звезда… Пиоттух, спасибо за верную службу. Отпусти крестоносца восвояси…»
«Может, ему проверочку в… санатории устроить? Там по таким кадрам соскучились».
«Пусть убирается… кабинет обнавозил…».
«Ну, время! Ну, жизнь! — плевался дорогой оскорблённый Киприан. —
Журчала бражка… журчала чистая стариковская речь.
Историк вслушивался в неторопливый рассказ, радовался мозаике русских отшлифованных веками слов.
Перебил крестоносца однажды, когда полыхнула фамилия Пиоттух.
— Не сомневайся, Сергей, я эту жидовскую сволочь ни с какой другой не спутаю… возвращался на попутной телеге, колёса гремят… под их шумок вытверживаю: «Пиотух давно протух…
— Неужели с той поры зол на него?
— Если бы только с той… Он же меня ещё раз с „Георгием“ в городе прихватил… Доставил прямиком в загородный санаторий: тюрьма пересыльная, люду — спички в коробке… Авель Пиоттух — главный надзиратель… Потащили нас в барже на Север… Чай, слыхал про Назинский остров смерти?
Так что я тебе, Серёжа, верный собрат — тоже в штрафном коллективе побывал… Не делай глаза баранками — удалось сбежать на Васюган… бороду отрастил староверскую, примкнул к артели остяцкой: по дальним озёрам и речушкам рыбу промышляли…
— Как выглядел Пиоттух?
— Плюгавенький… среднего росточка… Шибко психованный… Его приклад по моему телу часто разгуливал. Нальётся злобой — зрачки белеют, как у рыбы разваренной… Собирался я его перед побегом придушить — душа отказ сделала…
— Вот так история!
— Э, дорогой гостенёк, всю мою историю в один том не втолкаешь… Душа почему непобедима? Потому что после смерти в отлёт уходит… в свободное плавание…
— В загробный мир веришь?
Осушив гранёный стакан браги, крякнув, богатырь почти рявкнул:
— Веррю!.. Что я видал в сраной предгробной жизни?! Голимый труд… унижения… грабёж… войны… Думаешь — мы с тобой народ? Чернь… скот…
— Сброд… быдло… — подсказал историк.
— …Верняком сказанул, — обрадовался поддержке Киприан. — Вот и тешим душеньку о рае загробном… Может, там не встретишь Пиоттуха, не услышишь его ора: „Я тебе продую мозги на одесский манер…“
— Давно сделал вывод: империи погибают от рабства… оно укорачивает сроки существования людских сообществ… Понятен тебе ход моих мыслей?
— Верняком!.. Рабами жили, барскую породу защищали… Вот мы бражничаем, а на Оби партейные прохиндеи концы в воду прячут…
Что для них благословенный народ Отечества пыль, песок, бурьян, — подливал масла в стариковский огонь штрафбатовец. — Ему удалось вывести крестоносца на стрежь истории, всколыхнуть память.
— Меня, Серёга, вот какая загадка мутит: как, допустим, я, в гроб упакованный, бездыханный — в загробье окажусь?.. Ангелы перенесут? Так у них крылышки слабые, мою тушу в центнер весом им не перенести… Если душа выпорхнет — дело другое… душу и ветерок краю поддует…