Тот самый яр...Роман

Колыхалов Вениамин Анисимович

Подогретая вином и недогретая за постельную встречу с Сержем, Полина бесстыдно таращилась на капитана, посверкивающего погонами с двумя одинаковыми созвездиями. Аккуратная скобочка чёрных усов, взгляд бурной молодости, словно отполированные щёки, широкие разлётные плечи влекли умудрённую женщину в глубокий омут вожделений. Она не пыталась скрыть засвеченных чувств. Серж не видел её развязной манеры поведения, раскрытой тайны.

— Горелов, пойдём в гостиницу… ведь праздник… что нам какая-то трупная

чехарда…

Они устроились по брони в одноместных номерах городской гостиницы.

Тяготила кандидата наук весьма пылкая особа. Был не рад её постельной ненасытности, частым грубым замечаниям. Вот и недавно вклинилась в серьёзный разговор с исполнителем чужой злой воли.

— Кто тебя просил, Поля, встревать в нашу перепалку?

— Подумаешь… скажи спасибо — от яра увела. Забрали бы тебя до выяснения… Ты сейчас для них — никто… могли помешать нашей поездке…

— Успели помешать… нарушили движение мыслей, ход истории.

— Почему гвардейским званием не козырнул?

— И штрафбатом тоже… напомнить, что до войны по глупому приговору тройки на Соловках лямку тюремную тянул… не биография — идиллия.

— Серж, ты же все грехи подчистую списал…

— Не было на мне грехов. Какое прегрешение, если за рабский народ заступился? Вот оно доказательство — под яром Обским.

— «А по краям-то всё косточки русские», — блеснула литературными познаниями Полина.

— Не знаю, что предпринять. Если Москва, КГБ распорядились устроить вторую казнь — трупы затопят… будут защищать честь окровавленных мундиров.

— Дорогой, дались тебе эти кости…

— Это люди… память…

— У нас после войны останков в землях и водах — за три века не сыскать.

— Тоже наплевательское отношение к воинам…

— Тоошноо!

Учёный испытующе посмотрел на обуянную похотью чиновницу и впервые склонился к мысли, что пустое и вульгарное в ней перебивает достоинства. Она зазывала его в номер требовательно, рассчитывая на полную безотказность. Даже горничная с приготовленным для уборки пылесосом насторожилась, укоризненно посмотрела на телесатую даму.

Любовник бунтовал. Праздник и трагедия слились сегодня в пёстрый ком. Плоть не отзывалась даже мизерным чувством на порывистость Поли.

Оползень с трупами заслонил не только белый свет, но даже кровавый цвет Победы.

«Слишком громко, необдуманно заявил недавно не было на мне грехов… Комендатура, Ярзона, сотрудники, надзиратели, вышкари, стрелки — все не безгрешны, на всех лежит многослойная вина… Приказы можно исполнять слепо, но искусственная слепота не спасает от наказания… Интересно — где отирается расстрельник Воробьёв?»

Захотелось увидеть обиженного ветерана, поговорить по старым душам. Что обиделся на теплоходе

снайпер — Горелов не сомневался.

Забыв о Полине, вышел на гостиничное крыльцо, огляделся.

Суеты не ощущалось. Празднично одетые горожане вышагивали по улицам без привычной деловитости. Весёлая мальчугня, настроив хлопушки, салютовала маю и Победе.

Не чувствовал за собой историк телепатических способностей, но неожиданная встреча с фронтовиком, о котором недавно вспоминал, заставила поверить в особое течение мыслей.

К гостинице бравой солдатской походкой шёл снайпер-гвардеец.

Молча поздоровались. Немо, крепко обнялись во весь распах рук и фронтовых душ.

Несколько секунд изучающе смотрели друг на друга, прощая все обиды и недоразумения.

Фронтовое братство сибиряков перечёркивало фальшивое, наносное. Пустозвонство и раньше не было присуще людям искренним, но ранимым временем и обстоятельствами.

Сразу перешли на ты. Сразу зарделись улыбки.

— С нашей Победой, Сергей!

— С общей Победой, Натан!.. Минут пять назад вспоминал о тебе… хотел встречи…

— А я-то как хотел! На теплоходе собирался отыскать, солдатскую обиду высказать… сейчас расцеловать готов… Слышал, что на яру творится?

— Даже видел со стороны… Разубеждал капитана, просил отказаться от коварного замысла. Неужели и впрямь в Обь сплавят?!

— Совесть не дрогнет… Вот если бы сами жители города бунт подняли, взяли перезахоронение в свои мозолистые руки… Повозмущается народец, поматерится да и махнёт рукой: «Пусть власти разбираются!»

— У партии убойная сила… Вроде за годы преступной власти килу успели набить, всё не унимаются цэкашники.

Насторожился Горелов, словно мыслями поперхнулся. Опять засверлило:

«Кто передо мной? Боевой товарищ? Стукач? Раньше я от него таких откровений не слышал…»

— Пойдём-ка, Натан, наши фронтовые выпьем.

— И я припас. Карасей с лапоть прихватил — ох и брюхатые икрой.

Постучали, вошли в номер Полины.

— Вот мой фронтовичок, о котором говорил тебе.

— Очень, очень приятно… варёной рыбой запахло!

Три разложенные на фольге карася подтвердили крупное звание.

По номеру разлился аромат искусно приготовленной карасятины. Где-то под потолком теснились волнышки французских духов, но струи, исходящие от икряного чуда, подпирали их к самой потолочной голубоватой краске. Наконец, вытеснили совсем, владычествуя полностью над пространством уютной комнаты.

— Ну, герои, с полем!

Она умела править любой кампанией и законно наслаждалась покорённой волей участников пиров.

— Вы что — однополчане? — повела наступление на память Полина.