Тоска зеленая
Шрифт:
Проведя консультацию, он сел за телефон. Не то чтобы ему хотелось общаться с Сохатых, но предложите затосковавшему человеку выбор!
И он снова позвонил и снова похвалил Сохатых. На этот раз он воздал должное сочной народной речи персонажей. А затем огорошил писателя вопросами:
— Не являлся ли патрон города Борис Годунов горьким пьяницей?
— Как казаки решали женский вопрос?
— Не родственник ли Сохатых еще один Сохатых, Валентин Егорович, которого он, Барков, встречал в Тамбове в качестве начальника отдела снабжения на родственном заводе? Кстати, товарищ не
Сохатых на первые два вопроса отвечал уклончиво-фарисейски, родство же с Валентином Егоровичем отрицал напрочь. А затем спросил, в свою очередь, не читал ли Иван Степанович исторические очерки писателя-земляка Французова? И не находит ли ветеран, что Французов склонен к словоблудию и мелкотемью?
Юрочка не читал произведений писателя с распространенной смоленской фамилией, но отвечал, что Эдуард безусловно прав: легкомысленный писатель, шаткий в убеждениях.
Тогда Сохатых вкрадчиво попросил написать похвальное для него письмо в адрес писательской организации. Это важно в плане издательских перспектив. И, если нетрудно, рассудите нас в полемике с Французовым, будьте третейским судьей. Добре, бездумно сказал Юрочка и вечером написал письмо, а наутро бросил его в почтовый ящик.
«Дорогие товарищи! Позвольте Вам сказать о неизгладимом впечатлении, произведенном на меня книгой писателя Э. Сохатых «Заря над тайгой». Правдивая, полезная, талантливая книга, открывающая нам деяния наших предков. Я и сам приехал в наш город 60 лет назад и прикипел к нему душой навсегда, интересуясь всем, что интересно. Спасибо за радость, товарищ Сохатых! Мы со старухой читали книгу вслух нашим внукам. К сожалению, не могу сказать того же о книге писателя Французова, в которой налицо субъективизм и уклоны в мелкотемье.
Ветеран партии, войны и труда, орденоносец, награжден 23 почетными грамотами, в т. ч. ВЦСПС за подписью Шверника Барков Иван Степанович.»
Опуская письмо в ящик, Обносков ни на миг не усомнился в том, что имеет право на такое развлечение.
Прошли дни, наступило лето с комарами и тополиным пухом. Юрочка решил в отпуск ехать на Черное море и там разведать о возможности поступить на морской корабль. В конце концов английский он знает прилично, за него должны ухватиться. Поэтому он успокоился и вполне жизнерадостно донашивал свой мундир.
Он позвонил Сохатых еще раз, попрощался и сообщил, что уезжает в гости к брату, в город-герой Севастополь, и уезжает надолго, поскольку вышел на пенсию, как ни умоляли его остаться. Восьмой десяток пошел, пора уже, сказал Юрочка. Сохатых горячо поблагодарил его за письмо: «С вашей помощью я горы своротил».
Да провались ты в тартарары, подумал Юрочка. Какие горы мог своротить такой лапчатый гусь?
А вскоре Обносков и позабыл эту историю, принявшись ухаживать за одной сомлевающей в библиотечной духоте аспиранткой. Впрочем, она не принимала его всерьез.
В конце июня состоялась встреча выпускников факультета. К назначенному часу над входом в учебный корпус повесили картонный планшет с цифрой «20», в открытое окно одной из кафедр выставили проигрыватель, и он в меру сил наполнял дворик звуками «Щелкунчика». Преподаватели вышли на свежий воздух
Стали собираться мужчины и женщины на пятом десятке лет. Многие приехали издалека. Они выделялись: в тех местах по-другому ходили и разговаривали, и это отразилось на них. И чем длиннее был путь человека до альма матер, тем увесистее была его сума, в которой нетерпеливо гремели бутылки.
Рядом с Юрочкой стоял его старший товарищ Капитанов, он был постарше выпускников, вел у них занятия и театральный кружок, а потому знал их всех и, обнимаясь то с одним, то с другой, охотно сообщал Юрочке, кто это и откуда.
Как быстро увядают люди, думал Юрочка, как много бесформенных тел, щербатых ртов, морщин, нелепостей в одежде, неглаженных брюк.
Как много усталых, потерявших искру глаз!
И эта женщина в безобразных очках, с варикозными ногами — первая красавица курса? И первый заводила, блестящий чтец своих и чужих стихов — вот этот лохматый ипохондрик с кривым неопрятным ртом? Боже ты мой, вот она, доля голодного и забитого педагога. Заржавели, порвались струны Эоловой арфы!
— Пришел Сохатых, — сказал Капитанов, — я его не люблю.
Сохатых? Где Сохатых? — очнулся Юрочка — Я хочу видеть этого человека!
Капитанов был почти шокирован. Он понял Юрочку по-своему. Тогда люди вообще не вызывали друг у друга доброго любопытства, и уж к таким, как Сохатых, оно могло быть только сомнительным.
— Был остолоп из остолопов. Все над ним потешались, — ревниво сказал Капитанов.
Поодаль, среди сарафанных теток помещался крупный, выпуклый, весь в ломтях дикого сала человек с подозрительно кудрявой, шельмовской головой. Отставив массивный зад, подобный четвероногому существу, выкатив плакатные глаза, он горячо что-то намолачивал теткам, теребя руками висевший на шее блестящий иноземный фотоаппарат. И тетки без конца посматривали на это чудо и тоже притрагивались к нему руками.
Юрочка вспомнил сегодняшнего шмеля, увиденного в школьном сквере. Огромный шмель в расцвете статей пристроился к цветку шиповника и доил его, поводя раздувшимся бесстыдным задом.
Он подобрался поближе. Сохатых звенел знакомым Юрочке тонким голоском.
— Все говорят: писатели богато живут, командировки, Пицунда, Переделкино, гонорары…
Не верьте! Чушь собачья! Глупость! Вот мы с женой съездили в Западную Германию — трусы было не на что купить! Трусы было не на что купить, представляете?
Летел пух, тетки чесали ноги и сочувственно кивали. Одна — совершенно искренне.
«Под видом жалобы он хвастается, сообразил Юрочка, хвастается, дешевка, что власть его холит, путевку ему в капстрану выдает. И фотоаппаратом козыряет — смотрите, жалкие, сделано в Японии! Обменяй его на трусы, раз ты такой несчастный!»
Юрочка отошел в сторонку. На отлете, у прутьев решетки, отделявшей тротуар от зеленых насаждений, сидели на корточках два маргинальных выпускника, седой и плешивый, и пили из граненых стаканчиков зеленоватое нечто.