Торговка
Шрифт:
С самого начала у нас все было по-семейному. Трофимовы в деле были практически все. Близкие и дальние родственники и знакомые работали на складе и в цехе, шоферами. Женщины ездили с мужьями как продавщицы. Но очень скоро выяснилось, что «своих» на все не хватает. Пришлось заводить кадровичку.
Пару раз случался полный затык: то, что должно было продаваться мгновенно, почему-то не шло. Так что я припала к ногам несколько изумленной моим новым явлением Лидии Львовны Мерцаловой. Она стала наезжать к нам с консультациями раз в две недели и легко разрубала узелки, в которых я беспомощно путалась. Она наладила нам мощный учет, поставила службу
Ко мне действительно все время забегали женщины — у одной зубы, у другой муж запил, у третьей проблемы со свекровью, ну а уж дети у них хворали так, будто Теплый Стан пребывал в состоянии постоянной зловещей эпидемии.
— Дай-ка я сама разберусь с ними, золотко! — как-то сказала Мерцалова.
Я дня на три изобразила грипп и передала ей бразды правления. Когда вернулась, у всех был трудовой энтузиазм, потому что Лидия Львовна, не обращая внимания на сопли и вопли, вышибла добрую треть сотрудников. Она даже Ивану Ивановичу, заправлявшему шоферами, вломила за то, что он позволял им возить канистры с бензином внутри фургонов, рядом с продуктами, когда водилы спокойно могли заправляться и на областных колонках. Мерцалова перекинула нам сразу одиннадцать своих продавщиц из супермаркета. Хотя девчонки и теряли немного в заработке, но были очень довольны, что теперь будут много путешествовать. К тому же каждая из них получила по акции и тем самым приобщилась к Общему Делу.
За свои труды Лилия Львовна денег не брала, но зато через Генку Кондратюка постоянно скачивала нам продтовары из маркета.
Я особо следила, чтобы нам не подсунули просроченного или порченого.
Никита тоже был в работе. Правда, он категорически отказался менять свою «Газель» на новый грузовик и не разрешил ставить на машину кузов фургонного типа с рекламой. В торговые маршруты он не выходил, а гонял в Москве по оптовым базам.
Меня он в упор не видел. Впрочем, я его тоже. Кажется, все перегорело во мне. До золы.
Первого марта, как иногда бывает в конце зимы, весь день шел пушистый и крупный снег, а под вечер влупил мороз за двадцать. Я приехала на работу с Гришкой, хотела загнать «гансика» в бокс, и тут он заглох. Дед, утирая ветошью черные от машинного масла руки, вышел из гаража, полез под капот, поковырялся и заявил, что накрылась электропроводка и они будут ставить новую.
— На метро поездишь! Не барыня!
Я допоздна засиделась в офисе, подбивая бабки за прошедшие месяцы. За перегородкой мощно орала по дальней связи диспетчерша. Вдруг она влетела ко мне, выпучив глаза, и, заикаясь, прокричала, что один наш фургон остановили на трассе какие-то бандюги, избили до полусмерти водителя, Трофимова-зятя, ломают кузов, добираясь до товара, и грозятся, что, если продавец, то есть Юркина жена, не выйдет из кабины и не отдаст им выручку, они сожгут, к чертовой матери и ее, и мужа, и машину. Женщина успела запереться в кабине и позвонить по радиотелефону нам, но у нее под рукой только газовый пистолетик, а эти уроды уже лупят чем-то по стеклам.
— Где это случилось, ты хоть запомнила? — перебила я.
— Деревня Ивановы Колодцы…
Я подошла к карте области, висевшей на стене, нашла эту деревню. Чего это Юрку нашего в такую глухомань понесло?
— Звони на квартиру Роман Львовичу. Что-то тут не то! — уже влезая в шубу,
— Никита только. Свою «Газель» вылизывает… Никита, значит? Ну и хрен с ним! Ему тоже зарплата идет.
— Я на место события! — бросила я диспетчерше, свистнула Гришку, и мы спустились в гараж.
Никита промывал какой-то жидкостью фары, хотя они и так были надраены.
— Выруливай, Трофимов! Наших бьют! — приказала я и забралась в кабину. Гришка тут же махнул за мной.
— А этот зверь зачем, Корноухова? — хмуро спросил Никита. — Укачает еще… Все заблюет мне…
— Он со мной всегда мотается. Привык. А там разборка! Пригодится!
— Как знаешь…
Так и вылетели за Окружную — Никита за рулем, я рядом, Гриша сбоку, на полу кабины, потому что на своих твердых когтях на скользком сиденье он не удерживался и все время съезжал вниз. В конце концов Трофимов, выругавшись недовольно, отыскал под сиденьем дырявый свитер, я подстелила псу, поворковала, и Гришка задремал, положив башку на мои колени.
Ночь была морозна и светла. Снег за городом всегда не такой грязный, как в столице, а тут еще и свежачку подвалило, и громадные ослепительно белые полотнища полей между черными гривками перелесков словно всплывали к бездонному черному небу. Яростно-сверкающая, будто нарисованная луна светила как оглашенная. Мне показалось, что это какие-то поддутые ветром гигантские паруса медленно кружатся и разворачиваются перед глазами и все покачивается и куда-то уплывает…
— Я закурю? — сказала я.
— А чего ты спрашиваешь? Ты хозяйка, — пожал он плечами, не поворачивая головы.
— Не устраивает, что ли?
— Наше дело — помалкивать…
— Выпендриваешься? Ну валяй!
Я закурила и включила приемник. Нес какую-то чушь ночной обозреватель — как всегда, про президента и Думу. Похрустывали шины, ровно работал хорошо отлаженный движок, я поглядывала на Никиту и думала о том, что это у нас с ним уже было — ночь, «Газель» и мы вдвоем. Только тогда я сидела за баранкой этого тарантаса, а он, подрезанный и обессиленный от потери крови и обезболивающих, спал, приваливаясь ко мне плечом. Мне его было страшно жалко, беспомощного и слабого, и все во мне трепетало и откликалось на его тепло. Тогда-то его и полюбила. Сразу и на всю жизнь.
Почему же сейчас ничего такого нет и я спокойно могу разглядывать его? Он же совершенно, ну, нисколечко не изменился…
Свет в кабине был пригашен, и в отсветах огоньков с приборной доски лицо Трофимова казалось вырубленным из твердого дерева. В черной щетке волос поблескивали мокрые капельки от талого снега. Усы топырились над твердыми розоватыми губами. За баранкой он сидел почти небрежно, но за этой небрежностью скрывалась какая-то нагловатая сила, и я это остро уловила.
— Чего ж ты меня больше в «Якорек» не пригласишь, Корноухова? — вдруг нехорошо усмехнулся он.
— А я вообще редко кого-нибудь приглашаю, — заметила я, настораживаясь. — И раньше, и теперь…
— Ну, теперь… Теперь ты просто приказать можешь. Вон как своему бобику. Трофимов, к ноге! И я — гав-гав! Наши все перед тобой пляшут…
— Может быть, ты заткнешься, Трофимов? — деловито сказала я.
Он уверенно положил на мое колено руку. Ну вот и дождалась, Корноухова! Того самого, что во снах мучило до потери пульса…
— Убери руку, — тихо попросила я.
— Ночка темная, дорога длинная. Чем еще заняться? Неужто ты против?