Торговец пушками
Шрифт:
– Нет.
– А почему, черт возьми, нет? В чем тогда разница? Смерть есть смерть, Лэнг.
– Разница в том, что я не имею к этим смертям никакого отношения.
– Да бросьте вы! Вы же были солдатом, трахни меня Иисус! – Теперь мы стояли вплотную, нос к носу, и Барнс уже орал во всю глотку: – Вас учили убивать во имя своих соотечественников. Что, разве это неправда? – Я хотел ответить, но он не дал мне и рта раскрыть. – Так правда это или нет?!
Странно, но дыхание у него отдавало сладостью.
– Это очень дурная философия, Расти. Очень. Да прочтите вы хоть одну книжку, ради всего святого!
– Демократы
Я сделал глубокий вдох. Даже несколько глубоких вдохов – про запас, поскольку в самом скором времени с дыханием у меня могли возникнуть серьезные проблемы.
Барнс не сводил с меня взгляда, явно проверяя, дам я слабину или нет. Так что я просто повернулся и зашагал прочь. Карлы двинулись мне навстречу, но я не сбавлял шаг, считая, что без сигнала Барнса они все равно не станут ничего делать. Через пару шагов он, должно быть, все-таки дал сигнал.
Первый Карл схватил меня за руку, но я легко высвободился из захвата, вывернув ему кисть и с силой толкнув книзу. Карл упал. Второй Карл успел зайти мне за спину и обхватил за шею. Я наступил ему на ногу и врезал локтем по яйцам. Карл отшатнулся и отпустил меня. Но первый Карл уже вскочил на ноги, так что я оказался зажат в клещи. Мне до ужаса захотелось сделать Карлам больно-пребольно, чтобы запомнили до конца дней своих.
Но внезапно Карлы, словно ничего и не произошло, шагнули в сторону и как ни в чем не бывало принялись отряхиваться. Похоже, я упустил, как Барнс что-то им сказал. Он подошел к нашей теплой компании и встал между Карлами.
– Что ж, Лэнг, все ясно. Мы вам надоели. Вы меня совсем не любите, и сердце мое разбито. Впрочем, все это уже не имеет никакого значения.
Он вытряхнул из пачки очередную сигарету, но мне на этот раз не предложил.
– Раз уж вам так хочется досаждать нам, Лэнг, – сказал он, спокойно выдувая дым через ноздри, – то нелишне будет узнать, во что это вам обойдется.
Он кивнул кому-то за моей спиной.
– Умри, – сказал Барнс. И улыбнулся мне.
«Ну вот, – подумал я. – Это уже становится интересным».
Примерно час мы ехали по шоссе М4 и свернули с него где-то у Ридинга. Я бы с удовольствием ответил вам поточнее – на каком конкретно перекрестке и сколько второстепенных дорог мы сменили после, – но, поскольку большую часть путешествия я провел на полу «дипломата» с вжатым в коврик лицом, поступающая информация разнообразием не отличалась. Коврик был темно-синим и пах лимоном, если это вам как-то поможет.
Последние пятнадцать минут пути машина шла медленнее, но это могло быть из-за движения, или тумана, или стада жирафов на дороге. Почем мне было знать?
Когда же под колесами зашуршал гравий, я понял: скоро. Попробуйте соскрести гравий с обычной подъездной английской дорожки – едва наберется на дорожную
Но эта дорожка оказалась необычной.
Эта дорожка все длилась и длилась. А потом она снова длилась и длилась. А затем, когда я уже подумал, что мы сворачиваем за угол, она опять длилась и длилась.
И наконец мы все же остановились.
А затем поехали снова, и дорожка вновь длилась и длилась.
Я даже засомневался, что это вообще дорожка. Возможно, «линкольны-дипломаты» специально проектируют так, чтобы они распадались на множество мельчайших кусочков, стоит им превысить гарантированный пробег, и то, что я слышал – все эти постукивания о днище, – было вовсе не гравием, а осколками автомобильной подвески.
Но тут мы действительно остановились. И я понял, что остановка конечная, поскольку башмачище, до сего момента безмятежно покоившийся на моей шее, вдруг воодушевился настолько, что решил соскользнуть с нее и вылезти из машины. Приподняв голову, я выглянул в приоткрытую дверцу.
Дом был огромный. Настоящий дворец. Разумеется, в конце столь длинной подъездной дорожки глупо было ожидать затрапезную халупу два на два, – и все-таки размеры домины потрясали воображение. Скорее всего, конец девятнадцатого века, с мешаниной более ранних стилей, в которую набросали немало французского. Ну не набросали, конечно, – любовно выложили, отделали, стесали, закруглили – возможно, те же самые парни, что ваяли парламентскую решетку.
Мой дантист держит на столике в приемной целую кипу номеров «Сельской жизни», так что я примерно представляю, на сколько может потянуть такой домишко. Сорок спален, в часе езды от Лондона. Сумма, недоступная моему воображению.
От нечего делать я начал прикидывать, сколько же надо лампочек, чтобы осветить такое местечко, но тут один из Карлов схватил меня за шиворот и выдернул из машины с такой легкостью, будто я был сумкой для гольфа, причем почти без клюшек.
13
Любой человек старше сорока – негодяй.
Меня провели в комнату. Красную. С красными обоями, красными шторами и красным ковром. Мне сообщили, что здесь можно посидеть. Я слегка подивился тому, что у комнаты столь узкое предназначение. Здесь не только посидеть можно было, но и ставить оперы, устраивать велогонки и отрываться по полной с играми в «летающую тарелочку». Причем проделывать все одновременно. Даже не сдвигая мебель.
В такой комнате мог даже пойти дождь.
Какое-то время я поболтался у двери, разглядывая картины, пепельницы и тому подобное, но вскоре мне это наскучило, и я решил отправиться в дальний угол, к камину. Где-то на полпути пришлось остановиться и немного передохнуть – все-таки годы берут свое, – но не успел я присесть, как двойные двери вдруг распахнулись и до меня донеслось бормотание одного из Карлов и местного мажордома, облаченного в черный пиджак и серые брюки в полоску.
Оба то и дело поглядывали в мою сторону. Закончив бурчать, Карл кивнул и попятился из комнаты.