Тоомас Нипернаади
Шрифт:
– Никакой это не паасоруский кистер!
– с важным видом повтори звонарь.
– Откуда мне знать, кого вы по пьяному делу позвали за праздничный стол! Настоящий паасоруский кистер уехал в Вериоя и приедет сюда только завтра утром.
– Ну и дела!
– радостно завопил Тынис Тикута.
– Не ослышался ли я: это вовсе не паасоруский кистер? Но ведь он окрестил младенца, произнес в честь Кадри отменную речь и благословил новобрачных?! Или я настолько пьян, что мне все это примерещилось?
– Померещилось, это точно, - простодушно подытожил старик Аапипеа и налил себе водки.
Таавет Йоона, охваченный паникой, вдруг вскочил из-за стола, решив спасти свою шкуру.
–
– Мы идем из Маарла, ищем заработка, и ни один из нас не пастор. Мы бродяги, умеем петь, играть и осушать болота. А эти крестины и проповедь, что тут Нипернаади читал, это только шутка и ничего больше. Мы просим прощения, и не принимайте все это слишком всерьез.
– Только шутка!
– угрюмо восклицает Меос Мартин.
– Они надсмеялись над моим крошкой, обесчестили моего маленького Ионатана?!
– Позор!
– всхлипывая, кричит Кадри Парви.
– Да, мы бродяги, простите великодушно, - повторяет Йоона и просительно озирается.
– Простить?
– угрюмо сипит Меос Мартин.
– Сто человек пригласили на крестины, кормили и поили, целое состояние потратили на праздник, и все это, значит, только шутка? Четырех телят забили, двух поросят закололи, кучу овец, уток, кур и индюков заложили в печь, горы булок и пирогов напекли, сколько корзин водки споили людям, и все это — шуточка, развлечение для бродяг? И крошечный младенчик вовсе не окрещен, и надо это дело еще улаживать, начинать заново? Они ели и пили и шутки ради поразвлекались возле невинного дитяти?
Кровь ударяет ему в голову горьким угаром, перед глазами все рябит и плывет. Он как бык вскидывает голову и оглядывает собравшихся налившимися кровью глазами. Дурачье, пугала огородные, таракан им в нос!
Он чуть приподнимается, и праздничный стол опрокидывается. Весело побежали по полу тарелки и миски с холодцом, словно удирая от разгневанного человека. Женщины и дети с визгом бросаются к дверям и окнам. Кто-то остервенело колотит стекла, чтобы выпрыгнуть. Весь народ будто окрылился, уже посыпались первые удары.
– Пропади все пропадом, - думает Меос Мартин.
– Пропадай и это последняя еда и выпивка, как пропало все остальное. Ах, нечистый тебя раздери, теперь только крутой нрав и еще более крутой кулак, больше ничего не остается.
– Где кистер, куда подевался этот пройдоха?
– кричат все наперебой.
– Кистера сюда, кистера, сейчас мы его окрестим и прочтем ему проповедь!
– кричит пьяный блюститель порядка Яан Ярски.
– Теперь только между глаз!
– выкрикивает старый Тынис Тикута.
– Народ, слушай, народ, собирайся вокруг меня, будем бить вместе!
Тынис Тикута хватает с пола раскатившиеся бутылки и швыряет их в толпу. Ему все одно, кто сегодня пострадает, главное, чтобы драка, шум и чтобы в господском доме ни одной двери и ни одного окна не осталось. Господь обратил-таки к нему свой милостивый лик и хочет в ожесточении покарать его врага и недоброжелателя. Наконец-то Кадри Парви получит по заслугам за все бесчисленные грехи, обман и чванство, наконец-то над ней покуражатся, впрок на всю ее оставшуюся жизнь. Наконец-то настал великий день расплаты и сведения счетов, теперь господь сам покажет Кадри ее невинность, чистоту и умеренность. Теперь эту хваленую лилию Сааронскую потреплет такая сокрушительная буря, что ни одного листочка на ней не останется. И предстанет эта женщина голой во всей своей неприглядности, точно так, как Тынис Тикута всю жизнь просил Господа. Тогда и похваляйся своими благодеяниями и празднуй вроде императрицы свой семидесятый день рождения! Да будет благословен великий Господь на небе и …
–
– выкрикивает Тынис Тикута, швыряя в народ бутылки и миски.
Начинается потасовка, мужики сталкиваются, как разъяренные быки. Мрачно сопя, набычившись, сощурившись, они тяжко выступают навстречу противнику. От праздничного стола остались одни осколки и что-то жидкое на полу.
– Где кистер, заклинаю вас именем божьим, где этот пройдоха?!
– кричит Яан Ярски.
Но кто теперь будет искать кистера, есть уже другие противники и заклятые враги.
– Ох, Иисус Христос и земля Ханаанская!
– восклицает Таавет Йоона, продираясь к окну.
Но Якоб Аапсипеа, заметив его, подскакивает и хватает за рукав.
– А, ты тоже из этих самых!
– вопит он.
Фельдшер Мадис Ярски просыпается от страшного шума и крика. Он садится и внимательно прислушивается. Неужто... прикидывает он и прижимает ладони к ушам. Но, заслышав среди общего шума и гама женский душераздирающий плач, он живо вскакивает, зажигает свечу и быстро раскладывает свои медикаменты. Нет, черт возьми, тут уже нечего сомневаться и рассуждать, тут дело ясное — в доме идет серьезная работа и серьезная резня. Вот здесь, на сене и соломе, он положит тяжело раненных, миску с водой для мытья и карболку для полоскания — на стул. А сюда йод и бинты с ксероформом, а сюда — рейки — на случай если кому-нибудь сломают руку или ногу. А здесь пластыри и скальпели, тут веревка, цепь — вдруг какой-нибудь раненный пьянчужка разбушуется? Наконец-то будет настоящая работа, нет, черт возьми, он-таки не ошибся в своих земляках — теперь они так просто не остановятся. Занимаются они медленно, шипят и свистят, будто сырое дерево, но когда разгорятся — огонь уже не потушить никакой силой. Поторопились бы дежурные приносить раненых, а уж он позаботится о дальнейшем.
И Мадису Ярски не приходится томиться ожиданием, уже волокут к амбару первого раненого. Но не дежурные, это рыдающие женщины, и тащат они с причитаниями первого раненого — Тыниса Тикута.
Правда, фельдшер Мадис Ярски в усердии и раже даже не замечает, кого именно доставили ему на перевязку и лечение. С важным видом, повелительным жестом он отталкивает женщин, срывает с раненого одежду и, напыжившись, начинает консультировать пациента — профессор да и только.
– Не бойтесь, - важно говорит он женщинам, - ничего серьезного, всего пара пустячных осколков стекла в голове, пара синяков под глазами, выбито три зуба, у подбородка и на горле незначительные следы ногтей, на плече небольшая рана, нанесенная как будто зубами, левая рука в плече слегка вывихнута, но от сильного удара распух вдвое. Есть еще шишки и царапины поменьше, но это все несерьезно и даже не заслуживает упоминания, недели через две-три старикан снова встанет на ноги. Конечно, если нет внутренних повреждений, не порвалась какая-нибудь жила или кишка, если при лечении перечисленных ранений не возникнет никаких серьезных осложнений. Но будем надеяться на лучшее.
И фельдшер Мадис Ярски проворно принимается за свою первую жертву.
– Пустите меня назад, в битву, - бредит Тынис Тикута, - не удерживайте меня, я им покажу настоящий певческий праздник! Эй, наши, слушай, народ, собирайся вокруг меня, ударим вместе, разом!
– Ох, быть там сейчас одно удовольствие!
– весело размышляет Мадис Ярски.
Вскоре прибегает и другой раненый. Это дежурный Якоб Аапсипеа, с фиолетовой физиономией.
– Взгляни-ка, братец, все ли у меня в порядке!
– нетерпеливо частит он.
– Не порвалась ли какая жила, не повредилась ли какая кость. Внутри болит, саднит так, будто меня всего иголками начинили. Только быстрой смотри, дело не терпит!