Тонкий профиль

Медников Анатолий Михайлович

Упрек Осадчего, видимо, был адресован ему. Терехов шепнул мне, что Чудновский утверждает, будто телевизионная камера, даже оснащенная мощными юпитерами (если не жалеть денег и загнать их вместе с камерой в трубу), все равно не в состоянии уловить мельчайшие, с волосок, трещинки на матово-серебристом шве сварки. Пока телеглаз еще уступает в чуткости глазу человеческому.

— …Не выйдет с телевидением сегодня, так выйдет завтра. Важно не слезать с этой проблемы — долбить и долбить в одну точку, — продолжал директор.

В большой комнате, где проходила оперативка, было так тихо,

что я услышал жужжание мухи, слепо бившейся о стекло. Чудновский вдруг шумно поднялся — высокий, с крупной головой, седой, по-стариковски обаятельный. Он, видно, собрался говорить.

Заметив это, директор повернулся к Чудновскому, заметил:

— Прошу вас, Алексей Алексеевич, только коротенько, в двух словах. Сейчас не время открывать дискуссию. Я коснулся этого вопроса попутно, у нас другая повестка.

Не знаю, долго ли собирался Чудновский говорить, но, должно быть, слова директора он воспринял, как новый упрек. Заметно покраснев, главный инженер снял медленным жестом очки.

— Не будет объясняться, — шепнул мне Терехов.

И действительно, Чудновский, пододвинув стул, сел.

— Есть вещи, которые не объясняются в двух словах, — бросил он. — Все, что можно, мы делаем. Но на реальной технической основе. Идея же с телевизором хотя и звучит благородно, но это… — Чудновский искал определение. На резкое он, видно, не решался, мягкое же не отвечало его настроению.

— Он хочет сказать — афера, — комментировал Терехов.

Чудновский произнес:

— Это несерьезно. Можно загнать прожектора в трубу, но это будет прожектерство! — Он слегка улыбнулся, довольный своей шуткой.

Я оглянулся. Многие, опустив головы, что-то писали или чертили в своих блокнотах. Опять стало слышно, как назойливо бьется муха об оконное стекло. На площади перед заводом прозвенел трамвай. Потом еще раз. Звук таял, как удаляющийся колокольчик.

В конце оперативки Осадчий подозвал Терехова.

— Прошу вас выяснить, что там происходит с цинковой ванной в цехе пильгерстана.

Главный инженер собирался сам пойти в этот цех. И вот директор посылает туда не его — другого.

— Сейчас же иду, — ответил Осадчему Терехов.

Через минуту, когда мы вышли в коридор, Виктор Петрович сказал, недоуменно пожимая плечами:

— Если директору угодно подчеркивать свою размолвку с главным инженером, в конце концов это его дело!

Я чувствовал, что спор о промышленном телевидении — лишь часть более крупных разногласий между директором и главным инженером. «Что ж, конфликт не такой уж редкий, — подумалось мне. — Но не буду торопиться с выводами». Пока же я отправился вслед за Тереховым.

Цех пильгерстана в годы войны первым перебрался с юга на Урал. Заводской ветеран, он стал родоначальником всех других цехов. И тем был мне интересен вдвойне.

По пути Терехов рассказал, что цех не подвергся пока значительной реконструкции по той причине, что еще не придуман иной способ производства определенного сорта труб как только с помощью вращения заготовки на прошивном стане.

Потом из этой заготовки — «гильзы» — ударным действием стальной пики на пильгерстане выделывают уже самую трубу — бесшовную, удивительной прочности, способную

выдержать огромные давления — в триста и даже четыреста атмосфер. Такие трубы нам нужны для нефтяного бурения и в других отраслях промышленности. Вот и пильгерстан пока заменить нечем и его стальную пику, делающую два шага-удара вперед и один назад.

В цехе мы неожиданно увидели Чудновского. Он приехал на машине раньше нас и стоял около печи. Багровые блики плясали на его лице, седые волосы казались выкрашенными в нежно-красный цвет.

Главный инженер втолковывал что-то мастеру, сложив одну ладонь рупором, а второй закрывал глаза от света и жара. Словно бы выкристаллизовавшись в краснобелое облачко, жар плыл как нечто материальное над раскаленной добела заготовкой, грохочущей по рольгангу.

Говорить на площадке, где стоит адский шум, невозможно. Чудновский и Терехов отошли к воротам цеха.

— Алексей Алексеевич, что с ванной? Цинк все уходит? — спросил Терехов.

— Нет, нет. Оказывается, протекала не сама ванна, ушел тот старый слой металла, который раньше подтек под днище — расплавился от высокой температуры. Но хуже, мой милый, другое. Захлебнулся один моторчик при перекачке цинка. Прошляпил мастер. Сейчас с этим возимся.

— А как вы увидели?

— Что?

— Под днищем?

— Как? Полез под ванну! Тут до этого никто не додумался и ждали старика — главного инженера, чтобы он встал на четвереньки. Вот так! — Чудновский засмеялся и подмигнул сначала Терехову, потом и мне, стоящему неподалеку. — Вас-то я, во всяком случае, избавил от этого, — заметил он. — Между прочим, многие так называемые сложные проблемы решаются именно таким способом: надо лечь на собственное брюхо и внимательно посмотреть окрест себя.

Чудновский шутил, поддерживая в себе хорошее настроение.

— Тут паника, — продолжал он. — А ларчик просто открывается.

Подошел мастер, тот самый, у которого закозлило цинковый мотор. По привычке всех слегка оглохших людей он закричал так, будто сообщал о пожаре. Главный инженер ответил ему так же громко, напрягая горло, и зашагал с мастером к мотору.

Вот тогда я, признаться, впервые подумал, что конфликт с Чудновским не так-то прост. Да и вряд ли я столкнулся здесь с фабулой ординарных сочинений на производственную тему: директор-новатор против консервативного главного инженера. Конкретная жизненная ситуация явно ломала привычные литературные коллизии. Хотя бы потому, что и директор, и главный инженер были одного возраста, немолодые, оба коммунисты и с большим стажем, оба заслуженные, с весомым и уважаемым жизненным опытом.

«Да, не так-то просто все это, совсем не так просто!» — снова подумал я.

У меня появилось желание поближе познакомиться с Чудновским, побольше узнать о нем. Помог мне в этом Терехов.

Мы поехали на дачу к Чудновскому втроем: Терехов с женой и я. Добираться туда было удобно — на электричке всего километров двадцать.

Красивый финский домик весело поблескивал окнами в глубине сада, за курчавым валом из малины и крыжовника. Справа виднелись грядки с клубникой. Сразу было видно, что здесь живет опытный садовод.