Томление
Шрифт:
Александром? Нет, Боже упаси, он для нее больше не существует.
У нее никого не было.
Она еще раньше обратила внимание на то, что другие кавалеры при датском дворе, которые поначалу охотно ухаживали за ней, постепенно отошли от нее из-за Александра. Они были в сомнении, действительно ли она его девушка или нет.
Так значит, он просто использовал ее! Прикрывался ею как щитом, призывал ее в свидетели своей невиновности, когда на его голову посыпались обвинения.
Бедный
Сесилия стояла, прижавшись спиной к стене, и Мартин подошел к ней совсем близко. Так близко, что она чувствовала тепло его тела.
Она не удивилась, почувствовав прикосновение его руки к своей щеке. Сначала она отпрянула, ибо в груди ее боролись противоречивые чувства. Страх поддаться собственному влечению и в то же время нежелание совершить бесчеловечный, грязный поступок. Перед ее глазами предстало ледяное лицо Жюли. Ее любезная улыбка и язвительные выпады в адрес Ирьи и Кольгрима.
Мартин продолжал гладить ее по щеке. Она нежно обняла его в ответ. Все ее страхи исчезли сами собой. И наступила полная определенность. Если бы Жюли была хорошей женой, то таких бы вещей просто не происходило. Мартин нуждался в Сесилии, в ее нежности и заботе.
И она сдалась — когда он прижал ее к себе, она не испытывала ни малейших колебаний.
Он пугал ее своей горячностью. Все тело ее запылало. Он осыпал ее поцелуями, и ее податливость придала ему уверенности: он все целовал и целовал ее губы, лицо и шею. А она пылала как факел, позволяя ему все делать с собой. Она прижалась к нему всем телом, отвечала на его неистовые поцелуи. Ноги ее подкосились. Александр, думала она. Александр…
Сесилия не мучилась угрызениями совести. Для нее происходящее было просто приятным. Мужчина желал ее. Он искал в ней радости и утешения!
Но потом, когда зимним вечером она бежала домой, все казалось ей отвратительным и ненужным.
Однако было слишком поздно изменить что-нибудь.
Господин Мартиниус шел к себе домой. Грех, совершенный им, непомерной тяжестью лег на его плечи. Он был последним негодяем, так думал он, — и теперь он недостоин называться священником, проповедовать народу и наставлять своих прихожан.
Всю ночь он простоял на коленях, погруженный в молитву о помощи, спасении и милосердии Божием.
Мартин был слишком чистосердечным, чтобы умолчать о своем проступке. И когда на следующий день приехала Жюли, то она узнала от него всю правду.
Что она сказала ему, не стоит пересказывать. Она высказала все, что только могла сказать суровая, осуждающая своего мужа Жюли. Затем она заперлась у себя в спальне и наказала своего мужа тем, что два обеда подряд не появлялась
Наконец она вышла из своей комнаты.
— Мартин, — произнесла она ледяным тоном. — Не стоит ли тебе рассказать о своем грехе в церкви, после воскресной службы?
Он изумленно посмотрел на нее.
— Конечно же, я могу исповедать свой грех. Пусть меня судят прихожане.
Жюли побледнела. Затем она продолжала:
— Я получила указание от Бога. И теперь я буду более снисходительна к тебе. Ничего не произошло, Мартин! Забудем обо всем! Вчера я говорила со своим отцом. Ты будешь назначен настоятелем в большой деревне.
Мартин испугался.
— Но разве ты не понимаешь, что я не могу сейчас занять эту должность? На мне лежит грех, Жюли! И потом, я вовсе не хочу покидать свой приход. Мне всегда здесь нравилось, и я даже подумывал о том, чтобы отказаться от сана священника и стать наравне с остальными прихожанами, занимаясь просто приходскими делами любви и милосердия, тем чем ты так долго занималась. Мы будем работать вместе, мой друг, и…
— Даже и думать об этом нечего! — оборвала его Жюли. — Интересно, чем ты думал заняться с этой?.. Той, которая соблазнила тебя?
— Сесилия не соблазнила меня, Жюли. Это неправда, — сказал он устало уже в который раз. — Это мое тело вышло у меня из повиновения. И конечно же, я больше никогда не увижу ее. Она живет в Дании, и пройдет еще несколько лет, прежде чем она снова вернется домой.
В душе Жюли происходила жестокая борьба. Она была не настолько глупа, чтобы не понимать доли своей вины во всем случившемся. Эта мысль не давала ей покоя, пока она сидела взаперти в спальне. В конце концов она произнесла строгим голосом:
— Она или кто-то другой… Такие мужчины, как ты, никогда не управляют своими желаниями! Но, Мартин… Я прошу тебя.
— Я слушаю тебя.
— Я не хочу разводиться с тобой. Я никогда не вынесу этого позора. И я прошу тебя о двух вещах. Хорошо подумать над предложением стать настоятелем другого прихода. И… и научить меня любить тебя.
— Жюли! — выдохнул он.
— Не теперь! Не сразу, — быстро проговорила она. — Но постепенно, постепенно!
Он ничего ей не отвечал. Он думал о Сесилии, которую никогда больше не увидит. Думал о своей долгой любви к Жюли, которая все это время оставалась безответной и потому потухла. Удастся ли воскресить ее?
— Я попытаюсь, — пообещал он, борясь с отвращением к ней.
Жюли снова ушла к себе в спальню.
Она была довольна лишь наполовину. Да, ей удалось предотвратить катастрофу — Мартин отказался от мысли публично исповедовать свой грех в церкви. И он почти пообещал ей подумать о должности настоятеля.