Томление духа

Старинщиков Николай

– С его братом…

– Не спорю, – согласился Прибавкин. – Я не общался с Карасями…

Докурив сигарету, Ножовкин пошел в дом. Они собирались с матушкой двигаться в поле, где у той спрятана была под ботвой картошка. Туда должен был подъехать дядя Ваня Гуськов. Мать достала из кофточки аэрозольный баллончик. Брызнув в рот и глубоко вдохнув, задержала дыхание.

– Никак без этой штуки не могу, – вздохнула она. – Если идти, сначала проверю карманы – там ли моя дыхалка. Теофедрин давно

уж не помогает. Слабый.

Они собрались, вышли из дома и тихонько направились в сторону парка, что остался от прежнего дикого леса. Было солнечно и тепло. Меж сосновых крон синело небо, и на земле, усыпанной шишками и палой хвоей, играли светлые пятна. Когда-то здешний парк был обычным лесом. Лет, может, сто назад. Поселок устроился вокруг зеленого острова, и сам этот «остров» покрылся сетью тропинок.

Мать едва тащилась за сыном, так что Ножовкин теперь притормаживал, поджидая.

Миновав парк, с остановками, они вновь оказались в поселке – среди частных домов. Впереди маячила дюжина двухэтажных брусчатых домов со всеми удобствами. Ножовкин всё так же шагал впереди. Мать шагала за ним тяжело, со свистом гоняя воздух:

– «Шанхай» видишь? За ним поля…

Добравшись до огородов, мать открыла калитку в заборе и повела за собой через участки, кое-как огороженные. Она норовила теперь шагать впереди. Под конец они перелезли через трухлявые жерди – и вот он участок.

Мать подошла и стала разбирать ворох ботвы. Под ботвой оказался кусок рубероида, под ним картошка россыпью.

На соседнем участке какой-то мужик крыл крышу новой бани.

– Я у вас кусочек взяла! – призналась мать. – Картошку прикрыть! Может, ругаться будете?!

– Не беспокойтесь! – крикнул мужик. – Раз взяли, значит, надо было!

– Я всегда так оставляю, – шепнула мать. – Не на себе же ее тащить. А так я зарою ботвой, а потом привезу. Мне Иван Гуськов возит. Привезет и скажет: «Вот и приехали, а ты боялась…» А я говорю: сколько возьмешь!? «А нисколько, говорит, не надо! Коню на овес – и хватит!»

Материн голос звенел.

– Постарел, наверно?

– Не мало-то! Какой был, такой и остался!

С дороги вдруг донеслось знакомое «тпру-у», и старый возница в светлой изношенной робе слез с телеги.

Ножовкин подошел к нему. Они обнялись. Дед пыхтел в ухо:

– Приехал всё-таки, Сережка! А мать не верила. Опять, говорит, обманет.

Вдвоем они убрали жерди, и лошадь потащила пустую телегу по рыхлому огороду. Возле картошки она встала, потянулась мордой к траве у забора.

Ножовкин с матерью теперь набирали картошку в ведра и высыпали в мешки.

Гуськов ворчал, улыбаясь:

– Сказал, что подъеду, а они тут копаются…

Мать оборонялась:

– Ты раньше приехал, чем обещал.

– Ничё не раньше. Как раз, – говорил тот.

Он поднял с земли картофелину и бросил в ведро. На

другой руке у него не хватало нескольких пальцев: в детстве он подсказал старшему брату, где надо рубить топором.

Мешки вскоре наполнили, Ножовкин закинул их в телегу. Лошадь напряглась и пошла к дороге. Городьбу привели в прежний вид, и дядя Ваня, заставив всех сесть в телегу, забрался сам и тронул коня. Чё тут везти-то. Пять мешков всего.

Мать сидела с ним впереди. Конь равнодушно тянул телегу, а Ножовкин, примостившись сзади, смотрел, как тянется от телеги дорога.

Они свернули в парк и колотились теперь колесами на сморщенных корневищах. На пути попадались лужи. Вода стекала с блестящих ободьев. Ножовкин давно не ездил на лошади и теперь удивлялся, как журчит вода, как они клонятся в разные стороны, как скрепит телега, как ворчат о чем-то дядя Ваня с матерью. Хорошо им тут!

– Ну, давай, Сережка! Таскай материн урожай! Вон ты какой сильный!

Дядя Ваня подпятил к воротам телегу, и Ножовкин принялся бегать туда и обратно, таская мешки на терраску. Пять раз сбегал. Разбежался в шестой, но нести уже было нечего – в телеге лежал лишь клок соломы для мягкости, прикрытый куском брезента.

– Дядя Ваня, ты так и не пьешь? – спросил Ножовкин, утираясь платком от пота.

– Как бросил, так и не пью, – щурился дядя Ваня.

– И не куришь?

– Так я не курил никогда. А ты разве куришь?

– Начал недавно…

– Зря. Брось.

Из дома вышла мать и согнулась вопросительным знаком перед Гуськовым:

– Сколько с меня?

– Малышу на овес, – ответил тот, но по лицу было видно, что он и больше возьмет – только предложи. Мать вынула из кошелька две бумажки и протянула. Тот скомкал их и сунул за пазуху, ближе к сердцу.

– Ну, я поехал.

– Может, чайку? – гоношилась мать.

Но двоюродный брат уже теребил вожжи:

– Сами приходите! – Подпрыгнув, он сел в телегу, устроился на брезенте. – Вера обещалась приехать – посидим. Все-таки сестра тебе тоже приходится… – Он мигнул Ножовкину хитрым глазом. – Только обязательно. В бане помоешься…

Ножовкин проводил глазами повозку, пока та не скрылась за поворотом, вернулся в дом. Вдвоем они опустили картошку в подполье. Всего и дел-то пятнадцать минут.

– Хватит мне, – рассуждала мать.

Она поднялась из подполья, опустила крышку.

– Вот тут вот, – она чиркнула ногтем по углу крышки, – сделаешь мне дырку побольше.

Ножовкин удивился. Куда еще-то! Здесь же есть уж одна.

Оказалось, дырка для кошки маленькая – хребтом задевает. Нога передняя не гнется – вот ей и тяжело.

– Её девчонки крутили за лапки и вывернули одну…

Мать показала пальцами, как кошку вращают через голову, словно гимнаста, держа за передние лапы.