Томирис
Шрифт:
В его душе копилась злоба.
Рождение Спаргаписа отметили пышно. Явился и Рустам, нарушавший свое уединение лишь для редких Великих Советов вождей и старейшин. Он наклонился над новорожденным и в настороженной тишине долго всматривался в лицо младенца, затем, сняв с шеи тяжелую золотую гривну с изображением, грифона, распростершего крылья, грозно раскрывшего клюв и растопырившего острые когти,— фамильный знак царей тиграхаудов,— осторожно положил на край колыбели. Томирис облегченно перевела дух. Она была тронута. Под сверлящим взглядом потемневшего, как туча, Бахтияра Рустам прошел и сел на почетное место, рядом с царицей. Гости *; впились глазами в супругов, но Томирис и Рустам вели себя * спокойно,
Рустам сидел, обнаженный по пояс, и, напружинившись, сгибал тугой лук, чтобы накинуть тетиву. Могучие мускулы вздулись до чудовищной величины. Но что-то вдруг отвлекло его внимание. Он бросил взгляд на выход. Полог слегка колебался. Вдруг из-под него высунулась крошечная ручонка, затем показалась и голова. Рустам не улыбнулся. Они пытливо уставились друг на друга. Ребенок, упершись одной рукой в землю, оторвал другую, и она повисла в воздухе. В этой позе он удивительно напоминал щенка в стойке. Рустам вытянул свои ручищи и, сгибая-разгибая пальцы, поманил. Крошечный человечек быстро двинулся к великану. Крепко ухватившись за штанину, привстал и опять уставился голубыми глазенками в обросшее бородой лицо. Помедлил. Поднял вверх свободную ручонку и сделал несколько хватательных движений. Ребенок требовал: "Возьми на руки!". Рустам опасливо посмотрел на свои лапищи и, затаив дыхание, осторожно, словно хрупкую яичную скорлупу, обхватил ими тельце малыша и поднял к своему лицу. Ноздри защекотал невыразимо родной запах человеческого детеныша. Спаргапис вдруг схватил Рустама за нос и заулыбался. Одиноко торчал во рту беленький, неровный зубик. Рустам был сражен.
Спаргапис упрямо, при первой же возможности, устремлялся к юрте Рустама. Вначале пытались остановить, удержать, но малыш поднимал такой вой, закатывался, синел, задыхался, и добился своего. Его оставили в покое.
Томирис ревновала. Не потому, что страстно любила своего сына, нет, материнская любовь не сразу родилась в сердце юной женщины, притом в сердце, целиком заполненном Бах-тияром — первой любовью, но странная привязанность сына к Рустаму, словно укор, вызывала неприятное чувство вины перед покинутым мужем. Привыкшая к первенству во всем, она начала борьбу за Спаргаписа, стала неистовее в ласках, и природа восторжествовала, в ее сердце вспыхнула слепая материнская любовь. Спаргапис боготворил мать, но в своей привязанности к Рустаму был стоек и постоянен.
Их часто видели вместе, но редко слышали их разговор. Рустам и раньше не отличался многословием теперь же и вовсе стал молчуном. И что удивительно, юный, порывистый Спаргапис беспрекословно подчинялся Рустаму. Это была крепкая немногословная мужская дружба. Замолкли злые языки. Кочевники верили в зов крови. Спаргапис выбрал себе отца.
Онемели и те, кто знал правду. Потому что, когда один из них попытался намеками довести до сведения царевича тайну его рождения, то Спаргапис, не разобравшись по молодости лет, в чем дело, сообщил матери о странном разговоре с приближенным. Больше зуд языка не мучил услужливого "доброжелателя"— ему отрубили голову.
После того как попытка открыть через третье лицо глаза Спаргапису окончилась неудачей, замолчал и Бахтияр. Он лучше других знал, как страшна и безжалостна царица в гневе.
Рождение сына не изменило отношений между любовниками. По-прежнему Томирис оставалась царицей для Бахтияра. С рождением сына мечта его вновь обрела крылья. Он верил, что рано или поздно, нр он достигнет всего задуманного благодаря своему сыну. Подтверждением этому были явные знаки внимания, которые ему вдруг стали оказывать могущественные вожди массагетов Шапур и Кабус, те самые, которые еще недавно считали ниже своего достоинства даже разговаривать с ним. А ведь их опасается сама царица! Но особенно приятно стало на душе, когда вреднейший
Правда, он ошибочно приписывал это своему отцовству, но что союз с этими вождями даст ему больше, чем любовная связь связь с царицей,— не вызывало у него сомнения.
Словно псы, обнюхивающие друг друга при знакомстве, крутились вокруг да около Бахтияра Хусрау, Кабус и Шапур. Приглядывались долго. Уже не раз гостил Бахтияр в богатых юртах внезапно воспылавших к нему дружескими чувствами вождей, охотился в поймах Яксарта и Окса, но дальше вскользь брошенного намека, после которого подобно улитке прятались рожки в раковину, дело не шло. Слишком дорогой была плата за неосторожность — собственная голова. Но наконец Хусрау решил, что Бахтияр созрел. Друзья тщательно обсудили план и распределили роли. Собрались у Кабуса...
Бахтияр нахлестывал коня, словно за ним гналось чудовище. Ему казалось, что он все еще слышит злобный рык Шапура, ядовитые реплики Кабуса и жалящие, подобно осиному жалу, слова Хусрау.
В просторной юрте Кабуса все было как обычно: обильный дастархан, мягкие подстилки из выдровых шкур, удобные валики-подлокотники, негасимый огонь священного очага под бронзовым треножником, развешанные на стенах и начищенные до блеска доспехи и орудие — все знакомо, но что-то настораживало.
И по тому, как резко, расплескав вино, отодвинул от себя фиалу Шапур, Бахтияр понял — начинается!
— Три года — большой срок. Много выпито и съедено, говорено и переговорено. Мы узнали тебя, Бахтияр, и полюбили. Я не умею, да и не люблю крутить вокруг да около, поэтому буду говорить прямо, без уверток. Неужели тебе не надоело на потеху всей степи служить постельничим у царицы? Да и должность эта больно шаткая при живом-то муже. Не пора ли, имея под началом семь тысяч лучших сакских воинов, мечом добывать себе власть и силу? Говорю открыто: мы, вожди тохаров, каратов, аланов, против царицы Томирис. Нам надоело подпирать своими горбами трон, на котором восседает достойная дочь своего коварного отца. Она посягает на наши Привилегии, стремится задушить степную вольницу и, наподобие царей полдневных стран, сделать своими рабами, гордых вождей. Но волк — не овца. Не жить степному орлу в неволе! Наше терпение иссякло, и мы начинаем борьбу с Томирис за свободу и священные права, которые она попрала. Не бывать в степных просторах каменным городам, и не будет вольной кочевник, как земляной слепой крот, ковырять священную землю! Мы предлагаем тебе, Бахтияр, присоединиться к нам!
Брови Бахтияра, по мере того, как говорил Шапур непроизвольно поползли вверх. Он внимательно оглядел всех — не смеются ли? Не похоже. Он гневно вскинулся, затем осел взял себя в руки и криво усмехнулся:
— Ха! Нечего было целых три года вокруг меня хвостами вертеть. Зря время теряли. Не думал я, что со стороны выгляжу таким дураком, если вы решили, что я ради вашего удовольствия вышибу из-под себя мою единственную опору. А за хлеб и соль спасибо! Думаю, вы меня не убьете — все знают, куда я поехал, и три головы вождей массагетов— слишком высокая плата за одну — безродного выскочки
— Зачем нам трудиться, чтобы отрубить тебе голову, когда это лучше сделает палач царицы...
— Э-э-э, не вздумайте меня пугать! Если кому и надо бояться за свои головы, то это вам! Если хотите оклеветать,напрасно стараться будете. Знаю хорошее средство, как переубедить царицу.
— Ночами пользуешься?
— Иногда и днем, драгоценный Кабус. Так вот, достаточно будет передать слово в слово горячую речь храбрейшего Шапура, как бедному палачу придется трудиться трижды, а мою скорбь по друзьям Шапуру, Кабусу и Хусрау не возместит даже безусловно щедрая награда благодарной царицы за бдительную службу...