Томас Рифмач

Кашнер Эллен

С первой переменой было покончено, со столов унесли грязную посуду, и эльфы уселись поудобнее, готовые внимать. Я взял табурет, уперся в него, чтобы поудобнее пристроить арфу, и начал.

С первой же ноты в зале воцарилась тишина; на этот раз мне не требовалось завоевывать внимание публики. Я запел в полный голос, и первые же слова песни ясно и насыщенно зазвучали в самых отдаленных уголках зала.

Любовь подарила мне радостный дом,Вьюнок и ромашки цвели под окном.Прекрасней,

чем в очарованном сне,Был дом, что любовь подарила мне.

Я весь ушел в песню и только старался не глядеть на Охотника. Я рассказывал эльфийскому двору историю Элеанор. Обычно я волнуюсь, когда пою новую песню, но на сей раз в этом не было нужды. Цель моей песни была повыше, чем желание развлечь или вызвать восхищение, и я не боялся неудачи.

Король не поверил своим ушам:«О белый голубь, поведай же нам,Почему слезинки текут рекой,Почему безутешен дворецкий мой?»Мать ревновала ее без границ,В недобрый час подослала убийц,Погиб ее сын и разрушен дом,И суженый спит беспробудным сном.

Голубь снова пересказывал королю всю историю Элеанор, до самого конца:

Обрезала косы, сменила имя,Элеанор превратилась в Виллима,И дивный цветок украшает с тех порТвой королевский двор.

Песня замыкалась в кольцо, заканчиваясь тем же, с чего началась. Насколько я понимаю. Дивный Народ предпочитает именно такое построение стиха. Здесь я остановился; я рассказал историю Элеанор, а конец ее будет зависеть от того, что произойдет теперь.

Я почувствовал, как отпускает давившая меня до сей поры тяжесть.

Эльфы молча выслушали меня и так же молча теперь пили тот самый запретный напиток.

Первым заговорил Охотник. В мою честь он поднял золотой кубок:

— Хорошо отгадано, Томас.

С этими словами он перевернул кубок. Красная жидкость полилась на пол, под помост.

Тут поднялась Королева Эльфов, и надо сказать, это была разгневанная королева.

— Брат мой, — сказала она, — этого делать не подобало.

Охотник поглядел на нее, скривив в усмешке угол красных губ.

— Тем не менее, сестра моя, это сделано. — Он обернулся ко мне:

— Томас, ты отгадал и можешь требовать награды. Но я смотрел только на королеву, на мою госпожу. Красота ее была холодной и чистой, как мрамор. В первый раз позволил я своему голосу прозвучать в этом зале.

— Госпожа, — произнес я. Я обращался только к ней: на мне было заклятье, и я не мог его нарушить.

— Я не приму ничего от владыки серебряных стрел. Но ради моей службы тебе, позволь мне одну просьбу.

— Смертный, — величаво проговорила она, — не проси об этом.

— Пожалуйста, — обратился я к своей возлюбленной, — позволь мне взять кувшин, что держишь ты в правой руке. Мне нужен напиток

из этого кувшина.

Королева улыбнулась, словно сама весна посмотрела на меня ее глазами.

— Изволь, — и она подняла золотой сосуд.

Но Охотник перехватил кувшин.

— Рифмач, — сказал он, — ты плохо выбрал. Не этот ответ тебе нужен.

И он перевернул кувшин, и снова по полу полилась красная жидкость. Эльфы вокруг затаили дыхание. Красная струйка приближалась к моим ногам. Королева не шелохнулась; на белом лице темнели глубокие глаза.

— Брат, — сказала она снова, — и этого не подобало делать.

— Тем не менее, — опять ответил он, — это сделано. Кубок — за обещание, которое ты дала мне в лесах, что я могу убить белого голубя, если он не справится со своей задачей, а кувшин — за арфу, которую ты взяла у меня и изменила, прежде чем отдать Рифмачу.

— Томас, — королева подалась вперед, не сводя с меня глаз. Ей нравилось звать меня по имени, но никогда раньше она не называла меня так при всех.

— Томас, ты уже получил от меня награду. Тебе пора уходить.

— Госпожа, — сказал я, — это время еще не пришло.

— Томас, — сказала она, — ради моей любви, поворачивайся и уходи.

— Госпожа моя, — сказал я, — ради моей любви к тебе, я не могу уйти.

Она медленно выпрямилась и величаво повернулась, потом подняла свой кубок.

— Твой вызов принят, брат, — сказала она, — игроки определены. Начинай. Но знай, если проиграешь — гнев мой будет ужасен.

— Значит, я уже выиграл, — улыбнулся Охотник, и вместо него вспыхнул язык пламени, который заговорил голосом Охотника: — Ты сама выбрала игроков, сестра, и собственными словами определила их участь. Последние годы твоего правления были отмечены несколько неестественным интересом к смертным. Они не умеют играть по нашим правилам; они даже не понимают, что идет игра. У них есть свои правила! Я осмелился бросить тебе вызов лишь затем, чтобы показать: в конце концов смертные предадут тебя.

Я ошеломленно смотрел на пламя размером с человека, горевшее в воздухе, сверкавшее синим, оранжевым, красным, когда Охотник начинал говорить.

— Мы не дети, чтобы учить нас, — сказала королева. Золотые волосы рассыпались вокруг ее головы драгоценным венцом, их развевал какой-то нездешний ветер. — Говори.

— Что ж, тогда спорим, что ты не выполнишь настоящее желание Томаса.

— Томас, — на этот раз совершенно спокойно сказала мне королева. Так порой ведут себя люди перед лицом крайней опасности или за шахматной игрой. — Томас, назови мне свое истинное желание.

Вопрос застал меня врасплох. Мое истинное желание… Любовь, любовь к ней, конечно же, а еще музыка, какой никто никогда не сочинял, а еще — вернуться домой и снова стать настоящим человеком, и сколько еще всего! Стать самым великим, богатым, нужным… И всегда быть самым великим из менестрелей, и чтобы мое имя стало легендой, а мои песни пели и помнили. Голос обещал все: недаром я стоял пред Королевой Эльфов, и она обещала выполнить любое мое желание.

Ну и дурнем оказался бы я, если бы стал просить обо всем этом! Я был здесь ради убитого рыцаря. Всего остального я сумею добиться и сам — или не сумею вообще ничего.