Том II: Отряд
Шрифт:
«Если доберусь назад в Дижон. Если еще что-то осталось от Бургундии».
— Э-ге-гей! — прокричала Аш, глубоким, исходящим прямо из живота голосом. Голос был звучным, хоть ей было страшно. — Ал-ло, Лев! Ко мне! Лев!
Странно, от ее голоса не было эха.
Свет опять изменил свою интенсивность.
«Мы слишком опоздали. Он умирает; делает последние вздохи…»
Теперь между деревьями поднялся холодный ветер, все верхние голые ветви закачались, кора терлась о кору, треща и издавая такой шум, как морской прибой. Поверхность мелового утеса блестела, как блестят бастионы белых облаков перед бурей, когда солнце еще чуть-чуть пробивается и отсвечивает
— Ко мне! — снова прокричала она. И далеко где-то отозвался женский голос:
— Иду!
Неумолчно лаяли собаки. Аш выпрямилась в седле и поглядела как можно дальше в каждую сторону. Невозможно было определить, с какой стороны доносится лай, тявканье и крики. Гнедой, как бы почувствовав ее замешательство, опустил голову и вцепился зубами в пучок травы у подножия утеса.
— Ал-ло! — голосовые связки Аш уже саднило. Она сглотнула, ощутив боль в горле, была слишком испугана, чтобы как следует модулировать звук голоса. — Лев!
— Здесь!
Ей помешал хруст травы, разгрызаемой гнедым. И она не смогла определить, откуда шел крик. Неуверенно она прикоснулась шпорами к его бокам, съехала по откосу. Пока она ехала, деревья перемещались перед ее глазами и не позволяли увидеть, не движется ли кто за ними.
Над ней заорала птица. Раздался шелест крыльев. Гнедой поднял голову.
— Лев!
В ответ — молчание.
По откосу она спустилась под березами к другому ручью, берега которого обросли густым и высоким вереском. Гнедой учуял воду. Аш позволила ему напиться, и заметила, что на берегу ручья не было ни следов копыт, ни отпечатков сапог, вода текла сверху незамутненной; по всем признакам, человек тут не проходил. В воздухе вокруг чувствовалась близость дождя: сияющий полумрак в пастельных тонах. Инстинктивно она пересекла ручеек и повернула гнедого, погнала наверх по холму: лучше скакать туда, где светлее всего.
Между ней и покрытым дерном утесом белела тихая дымка. Мелькнула сова, но тут же исчезла. Аш наклонилась вперед, побуждая боевого коня подняться наверх и обойти утес вокруг.
Она поднялась на уступ утеса и смогла окинуть взглядом расстояние донизу и на запад, и вперед. Перед глазами была бледная дымка черно-серых сучков, тут и там прерываемая густыми зарослями остролиста и вечнозеленых деревьев. Вокруг — только макушки деревьев тянутся на целые лиги. Она поднялась на вершину утеса — зрелище то же самое: и на восток — тоже одни деревья: древняя чаща христианского мира.
Ни голосов, ни лая не слышно.
У подножия утеса мелькнуло что-то белое, в том месте, где склон становился пологим и входил в лес. «Опять сова, что ли?» — подумала она. Но пятнышко исчезло прежде, чем она успела рассмотреть. Пробегая взглядом вдоль опушки, она увидела, как мелькнуло пятно другого цвета — бледно-соломенного, золотого, — и она рванула вперед, не раздумывая, отреагировав на то, что ей показалось непокрытой головой то ли мужчины, то ли женщины.
Воздух затрепетал.
Скача верхом с непокрытой головой, без шлема, замерзшая в холодном ветре с востока, совсем одна, она обрадовалась бы, увидев даже солдат-визиготов. Небольшая прогалинка опять перешла в лес, и она снова оказалась в чаще. Она высматривала красно-синие ливреи бургундцев, не блеснет охотничий рог, напрягала слух, чтобы услышать сигнал окончания охоты. «Кто-то, где-то, — думала она, — должен же отвечать за главную свору. Если они выследили оленя, они должны были уже спустить с поводков последнюю смену собак, чтобы его загнать.
Ветер
— Харо! — воскликнула она.
Краешком глаза она заметила движение.
Прямо в глаза ей смотрели влажные карие глаза. Гнедой зафыркал. Аш замерла.
Золотисто-коричневые глаза зверя следили за ней, глядя с удлиненной морды оленя. Над его лбом в воздух вздымались короткие отростки рогов цвета коричневого и слоновой кости. Олень годов двенадцати замер, подняв одну ногу, v него была шкура цвета парного молока.
Аш сжала кулаки. Гнедой отреагировал, попятился, подняв в воздух с подстилки из листьев оба передние копыта. Она выругалась, хлопнула его по шее, и белый олень исчез, пока она не отрывала глаз от земли, устланной опавшими листьями.
— Харо! — заорала она, пришпоривая коня и рванувшись вперед. По ней хлестнули сучки, царапая кирасу, нагрудник и ее обнаженный подбородок. Капля крови упала на нагрудник. Она знала только одно — что единственный олень во всем этом лесу должен был, если охотники правильно послали собак, привести охоту прямо сюда, за ним. Аш изо всех сил пришпоривала коня и мчалась сквозь деревья — и по открытым лужайкам, где углежоги замусорили участки земли своими отходами производства, — мчалась вслед за убегающим оленем.
Ей преградили путь заросли темного остролиста. Пока она его объехала, олень исчез. Она не шевелясь сидела в седле, напряженно вслушивалась и ничего не слышала; и ее вдруг охватила паника — может, она осталась последним живым человеком на земле.
Залаяла гончая. Аш рывком повернула голову и успела увидеть позади себя собаку: та мчалась вдоль того, что могло бы быть проселочной дорогой из лагеря углежогов; из-под лапы собаки грязь из глубоких выбоин летела во все стороны. И через долю секунды собака исчезла, убежала по дороге. Гулкий стук копыт по грязи прозвучал там, куда убежала собака: Аш на миг увидела всадника — капюшон опущен, скачет не разбирая пути — и за ним еще шесть-семь собак, летящих длинной шеренгой, и охотник в запачканном капюшоне, приложив к губам свой кривой рог; и тут же вся эта компания исчезла с глаз.
— Провались ты! — она вонзила шпоры в бока коня и поскакала на дорогу.
Никаких следов.
Несколько минут она безрезультатно металась туда-сюда. Она осадила коня и спешилась, повела его за повод, но ее ищущему взгляду представились только следы ее коня.
— Но ведь они пересекли эту проклятую тропу! — она злобно уставилась на гнедого. Он заморгал длинными палевыми ресницами, в безразличии и усталости. — Христос и все Его святые, помогите мне!
Через несколько сотен ярдов по проселочной дороге старые выбоины от колес оказались заросшими бурой травой. Она шла, ведя коня, и тишину нарушали только топот его копыт и бряцание ее доспеха. Через еще одну сотню ярдов сама дорога перешла в кусты, вереск и поваленные стволы берез.
— Сукин сын!
Аш остановилась. Огляделась, опять прислушалась. У нее все внутри переворачивалось от страха, от понимания: это старая дорога, заброшенная, чаща тянется на лиги и лиги по всей стране, и углубившись в чащобу, человек может умереть и от голода, и от жажды. Она постаралась не думать об этом.
«Это вовсе не чаща. В чаще нам пришлось бы перебираться через стволы упавших деревьев, верно? Ну, пошли дальше», — она твердой рукой погладила гнедого по носу. Он от усталости опустил голову, как будто ему пришлось скакать далеко и долго; и Аш, пытаясь установить местоположение солнца, не могла понять, который же сейчас час дня.