Том Холланд
Шрифт:
Царь Митридат, лев Понтийский. Стремясь заручиться поддержкой греческого Востока (вне сомнения, по тщеславию своему), он подражал Александру Македонскому вплоть до собственного изображения на монетах. Вторжение в римскую провинцию Азия в 89 г. до Р.Х. — и в большей степени избиение римских деловых людей в следующем году — сделало Митридата самым закоренелым врагом Республики. Серебряная тетрадрахма, 75 г. до Р.Х.
Прическа плейбоя, взгляд целеустремленного человека: считается, что этот римский скульптурный портрет изображает Суллу. (Фрателли Алинари).
Участок датированной
Ликтор, несущий на плече фасции — связку прутьев, служившую знаком царской власти. Во времена Римской Республики каждого консула сопровождали двенадцать ликторов.
Посидоний — эрудит и энтузиаст глобальной миссии Римской Республики.
Гражданин регистрируется у цензора (слева). Деталь так называемого алтаря Домиция Агенобарба.
Поросший травой холмик на переднем плане — это все, что осталось от храма Беллоны, из которого в 82 г. до Р.Х. сенаторы внимали воплям жертв Суллы, доносившимся из располагавшейся неподалеку Виллы Публика.
Глава 5
Слава пришпоривает
Путь патриция
Жизнь молодого знатного римлянина была полна возможностей и риска. Гражданская война до крайности обострила и то и другое. При Сулле молодой человек мог попасть сразу на глубоководье взрослой жизни. Некоторые существенно обогащались. Наиболее ослепительным примером таковых является Помпеи, пыжившийся и прихорашивавшийся, не обращая внимания на направленные против «вундеркиндов» законы Суллы. В то самое время, когда диктатор принимал решение запретить нахождение на административных постах всем гражданам, не достигшим тридцати лет, его юный подчиненный разбил вдребезги армию упрямых сторонников Мария в Африке и был провозглашен «Великим» собственными войсками. Помпеи, однако, представлял собой исключение, пусть и славное. Другим представителям его поколения повезло в меньшей степени. Тайная полиция Суллы не считалась ни с молодостью, ни с происхождением. Поэтому, к примеру, случилось так, что, поскольку Марий в браке породнился с Юлиями, наследник этой древней патрицианской фамилии оказался в бегах. Молодому человеку всего девятнадцати лет отроду, которому семейные связи обеспечили бы беспрепятственное возвышение, приходилось прятаться на сеновалах в горах и откупаться от наемных убийц. Пережитого в ту пору он никогда не забывал. И в будущем ему предстояло обнаружить несравненное мастерство в улаживании «причуд» Фортуны. Молодой Юлий Цезарь был закален годами пребывания Суллы у власти не в меньшей степени, чем Помпеи, и так же, как и он, — раньше срока.
В этом оба они демонстрировали верность своему происхождению и воспитанию. В закалке римлянин видел свой идеал. Определяющим отличием гражданина была сталь, способная добыть славу или выстоять в несчастье. Качество это внедрялось в римлян от самого рождения. Похоже, что в отношении римлян к собственным детям доминировала не нежность, но скорее недоумение по поводу того, что можно быть мягкими и беспомощными. «Младенец, подобно моряку, выброшенному на берег бурными волнами, лежит нагой на земле, не способный вымолвить и слова, полностью зависящий жизнью своей от других людей». [81] Дети были слишком слабы, чтобы в них можно было искать идеал, и высочайшая похвала для ребенка виделась в его сравнении со взрослыми. Результатом сего, во всяком случае на наш современный взгляд, является любопытный и нелепый пробел в античных биографиях. Великие деятели Республики никогда не кажутся нам более холодными и далекими, чем в описаниях первых лет их жизни. Нам предлагают образчики физической крепости или учености — жесткие, педантичные, попросту — нереальные. Анекдоты, в которых они предстают детьми, а не «мини-взрослыми», немногочисленны и разделены широкими временными промежутками. Чем величественнее персонаж, тем менее адекватен портрет его детства. О первых годах жизни такого человека, как Цезарь, мы ничего не знаем. И любая попытка воссоздать их должна в большей мере, чем это принято в древней истории, полагаться на обобщения и предположения. Тем не менее она стоит труда. Римляне не хуже любых психологов понимали, что «природа самым явным образом обнаруживает свои чертежи в первые годы жизни человека». [82] Именно в детстве закладывался будущий гражданин.
81
Лукреций, 5222–5.
82
Цицерон, О пределах блага и зла, 5.55.
Так что же тогда мы можем с уверенностью
В подготовке к этому мгновению не допускалось никаких задержек. В латинском языке, языке римлян, отсутствовало слово «младенец», свидетельствуя тем самым о том, что ребенок никогда не бывает слишком юн для закалки. Новорожденного туго пеленали, чтобы придать ему очертания взрослого, его «месили» и «лепили», а мальчикам надрывали крайнюю плоть, чтобы она растягивалась. Старорежимная республиканская мораль и новомодная греческая медицина предписывали дитяти кошмарный режим из голодания и холодных купаний. Столь суровое воспитание вносило свою лепту в и без того крайне высокую детскую смертность. Было подсчитано, что лишь двое из троих маленьких римлян переживали первый год своей жизни, и что зрелости достигали менее 50 процентов от этого числа. Смерть детей являлась неизменным спутником семейной жизни. В восприятии подобных утрат общество требовало от родителей твердости кремня. Чем в более юном возрасте умирал ребенок, тем меньше эмоций следовало обнаруживать; посему даже было принято считать, что «если ребенок умирает в своей колыбели, то смерть его не стоит оплакивать». [83] Тем не менее сдержанность не обязательно подразумевала безразличие. Надгробия, стихи и личная переписка отражают ту глубину любви, которой были наделены родители-римляне. Строгое обращение с ребенком не было отражением осмысленной жестокости. Напротив: чем суровее были родители, тем больше любви подразумевало подобное обращение.
83
Цицерон, Тускуланские Диспуты, 1.39.
Методы воспитания Цезаря прославились своей строгостью, и его мать Аврелия запомнилась последующим поколениям римлян как образец родительницы; причем настолько идеальной, что, по словам современников, она даже сама выкармливала грудью своих детей. А этого, как утверждают злые историки, женщины из высших слоев общества старались избежать, вопреки требованиям гражданского долга, напоминавшего о том, — хотя это было известно всем, — что женское молоко передает характер кормилицы. И хотя молоко рабыни не могло идти ни в какое сравнение с молоком благородной римлянки, безответственные аристократки, отдававшие своих детей на попечение кормилицы, заведомо ставили под угрозу будущее своих детей. Тем не менее они так поступали, что явно и недвусмысленно свидетельствует о нравственном упадке. В похвальбе Аврелии, заявлявшей, что она посвятила себя воспитанию детей, звучала горделивая, но анахронистическая нотка.
Являясь поборницей системы республиканского материнства, подрастив детей, она занялась их образованием. Гай не являл собой единственный объект внимания Аврелии. Кроме сына у нее было две дочери, Юлия Большая и Юлия Младшая. Римляне полагали, что девочек следует подвергать такой же «лепке», как и мальчиков. И тем и другим прописывались физические и интеллектуальные упражнения. Мальчик тренировал свое тело для войны, девочка — для чадородия, однако и тех и других заставляли напрягаться до истощения. С точки зрения римлян, самопознание достигалось путем познания собственной выносливости. Лишь определив пределы ее, человек мог считать себя подготовленным к взрослой жизни.
Так что незачем удивляться тому, что у римских детей оставалось немного времени для игр. Временем Римской Республики датируется очень мало игрушек; гораздо больше сохранилось их от последующего периода, когда давление общества, требовавшего воспитывать добрых граждан, пошло на убыль. Однако при всем том дети оставались детьми: «Когда они подрастают, никакая угроза наказания не может удержать их от игр, которым они предаются со всей своей энергией». [84] У девочек, безусловно, были куклы, поскольку брачный обряд требовал посвящения их Венере. Мальчики, тем временем самозабвенно играли с волчками. Игральные кости, похоже, имели «ранг» всеобщего наваждения. Во время свадьбы жениху полагалось одаривать детей монетами или орехами, которые те могли потом использовать в качестве ставок в игре. Однажды, в самый серьезный миг своей жизни, Цезарь упомянул о жребии, и симпатии к этой метафоре он, несомненно, сохранил с детства. Но даже во время игры в кости за ним следила невозмутимая Аврелия, столь же стремившаяся «управлять его поведением во время игр, как и когда он был погружен в занятия». [85] Возможно, именно от матери Цезарь научился своему величайшему мастерству — умению отличать оправданный риск от риска безрассудного.
84
Цицерон, О пределах блага и зла, 5.55.
85
Тацит, Диалог об ораторах, 28.