Том 8. Лети, корабль!

Конецкий Виктор Викторович

Прочел «Записки советского актера» Черкасова. Много повторений — обычный недостаток мемуарной и полумемуарной литературы — серый фон с редкими блестками фактов.

Да, книги купил, — чтобы ты не покупала: «Русские мореплаватели», двухтомник «Современный военный рассказ», сборник «О писательском труде», «Болгарское изобразительное искусство», «Нидерланды» из серии «У карты мира» и другие менее важные…

Неужели ничего не выиграли по всем этим займам, которые прошли? — просто зверски нам не везет с этим делом.

Деньги за июнь получать буду в Мурманске и вышлю, когда получу сразу.

Обнимаю тебя,

родная моя. Пиши… Вика.

Виктор Штейнберг был демобилизован с военной службы приказом ГК ВМС № 0386 от 16.02.1955 по ст. 59 п. «г» («за невозможностью использования по ограниченному состоянию здоровья»).

За два месяца до этого был отправлен на Высшие спецкурсы офицерского состава на Охту в Ленинград. Тогда же комиссован по болезни после пребывания в 1-м военно-морском госпитале. Язва желудка диктовала необходимость береговой службы, а на это согласиться он не мог — хотел плавать.

Письмо с просьбой о демобилизации было послано обычной почтой на имя Маленкова. Ответ не заставил себя ждать…

Тогда же начал готовить себя уже сознательно к писательству, ибо заниматься живописью на корабле — ненаучная фантастика.

VI

Любимая, все мостовые,

Все улицы тебе принадлежат,

Все милиционеры постовые

У ног твоих, любимая, лежат.

Они лежат цветами голубыми

На городском, на тающем снегу.

Любимая, я никакой любимой

Сказать об этом больше не смогу.

Г. Шпаликов

Она звала его Мостиком.

— Я не хочу быть горбатым.

— Почему горбатым?

— Мостики всегда горбатые.

— Почему?

— Мостики над арыками… И вообще все это пошлятина — мостики, поцелуи при дневном свете, наше с тобой шатание здесь… Я мог получить сейчас нормальный отпуск на три месяца, но не взял его. Я ухожу на буксировку дока. Из Одессы. На Владивосток…

Последний раз они встретились случайно, на Дворцовой площади. Она сказала, что не нравятся его первые книги. Это было в начале 60-х.

В архиве сохранился карандашный набросок Ее портрета, сделанный его рукой в декабре 1952 года. Надпись на нем: «Вот такой я бы хотел ее видеть…» Серьезные, чуть улыбающиеся глаза, вьющиеся волосы, густые, почти сросшиеся у переносицы брови…

Он влюбился в нее с первого взгляда. Пошел в школу, увидел девочку с длинными косами, Ее.

Во время блокады Она была в эвакуации. Он об этом не знал и как-то пошел Ее навестить. Когда подошел к двери и открыл ее, увидел «простор синего неба, красных закатных облаков и красного солнца… Не было земли, домов и труб. Не было квартиры… Все это рухнуло, подсеченное бомбой».

Он думал, что девочка погибла.

НЕНАПИСАННЫЙ РАССКАЗ

Ему казалось, что если он найдет ее, увидит лицо в ореоле легких светлых волос, если опять почувствует ощущение счастья, смущения, смелости во всем, что нужно сделать перед ней, то жизнь сама собой опять наполнит его с каждым днем хиреющее тело.

Все эти мысли ни разу не приходили к нему в четкой словесной форме. Он только чувствовал, где-то глубоко внутри понимал это — и только.

Решение идти искать ее

фактически не появлялось у него. Предчувствие обязательной случайной встречи с ней и то, что он не знал ее точного адреса — номера квартиры, не давали возможности возникнуть этой мысли: самому идти к ней домой.

Но в тот день, когда он решился идти, была его очередь идти за водой. В доме 19 по каналу Круштейна во дворе текла из колонки вода. И за водой ходили или туда, или на Неву. На Неву было значительно дальше, а к ее дому 19 было ближе, но вода там чуть текла и потому в сугробах и сквозняке проходного двора стояла смертельно-понурая длинная очередь.

Он решил идти не на Неву, а в дом 19. Вероятно потому еще решил, что дом этот был ближе к ее дому, который был концевым на канале.

Было утро, будничное блокадное зимнее утро.

Из сырого и морозного воздуха выпадал на стены и чугунные решетки набережной густой иней…

Ветер шелестел обрывками отставших от стен обоев, где-то хлопал оторванный лист кровельного железа или толя.

В огромном проломе, как в раме, застыл умирающий город.

А после войны случайно — жили рядом на канале — встретил ее сестру и узнал, что Она жива, учится в Москве.

И написал ей.

Его письма не сохранились — Она их уничтожила. Ее письма он хранил всю жизнь.

ИЗ ЕЕ ПИСЕМ (1947–1950)

Твое письмо связало теперешнюю жизнь и жизнь до войны, сделало воспоминания более реальными…Хорошо, что ты написал мне. Интересно, где ты жил в войну и почему вдруг пошел в морское училище. Я помню, ты хорошо рисовал, и говорили, что будешь художником. Как все-таки все неожиданно и изменчиво в жизни…

Какой ты молодец, что занимаешься… Вас, наверное, начали муштровать к празднику? Думаю так, потому что каждый день проезжаю мимо шагающих строевым шагом военных, которых готовят к параду. Они с каменными беспристрастными лицами выделывают непостижимые для меня вещи. Вообще-то, красиво. Представляю тебя в таком же виде. А теперь могу тебя не только представить, но и увидеть на фотокарточке. Ты не обижайся, но я показала ее тете, должна была показать. И она определила, что у тебя энергичное лицо…

Мостик в будущее, знал бы ты, какое у меня сегодня замечательное настроение. Да еще целый день! Но как часто малейший, может быть, не заслуживающий внимания пустяк разрушает все…

Вот ты пишешь о жизни. Я тоже думаю о том, что будет дальше и что мне надо, чтобы жить, а не существовать. Только давай условимся верить друг другу и не думать, что это из книг…

Теперь насчет оптимизма. Право же, ты должен согласиться, что эта черта врожденная, и скорей не страсть утверждать, что все идет хорошо, когда все плохо, а вера в хорошее, несмотря на плохое настоящее. Оптимизм не должен и не смеет питаться ложью, а только правдой, ясным видением победы, которая неминуема. Такого оптимизма у тебя не может быть, т. к. его нет, а оптимизм, о котором ты пишешь, просто внешнее удовлетворение или веселье, которое, возможно, проявляется и у тебя (только не при мне). Ты пойми мою мысль: человек хочет быть оптимистом, но сам не оптимист, и потому по-настоящему он не сделается им, в крайнем случае внешне. Точно так же он может сказать, что у него и для него все плохо, но и это будет не настоящее и не совсем правильно…