Том 7. Ахру
Шрифт:
про князей-бояр пробоярится,
мирских и духовных прошалыганить —
без обиды для всех —
на потеху — посмех —
Все смеются, князь смеется и поп в воротник ухмыляется —
скоморохи люди вежливые,
скоморохи люди почестливые.
Кафтан
— Я кафтан Петра Великого, сбежавший за ненадобностью от Тройницкого из Эрмитажа!
— Я слишком помню заботы о народе моего носителя и должен сказать: великий преобразователь России был тоже скоморох,
и скоморошил он дело государственное на всешутейших трапезах и на службах великого князь-папы:
под пьяный часословец пелись шутовские обедни, рвались боярские бороды — и не раз могучая рука хваталась за мой рукав;
но все побивались Ивашкой Хмельницким;
не было дела, которое не переделывалось бы в шутку, и не было шутки, которая не претворялась бы в дело — скоморошьей дубиной дубилась Россия.
Обезвелволпал
1. Обезвелволпал (обезьянья великая и вольная палата) есть общество тайное,
происхождение — темное,
цели — свободно выраженная анархия,
намерения — неисповедимые,
средств — никаких.
2. Царь обезьяний — Асыка-Валахтантарарахтарандаруфа Асыка Первый Обезьян Великий;
о нем никто ничего не знает
и его никто никогда не видел.
3. Есть асычий нерукотворенный образ — на голове корона, как петушиный гребень, ноги — змеи, в одной руке — венок, в другой — треххвостка — на стене написан в рост человечий в Петербурге, на Васильевском острове, д. 31 кв. 48, на самом на верху, куда и вода не подымалась и носить дрова отказывались, где только жили люди да гулял ветер —
Манифест
Мы, милостью всевеликого самодержавного повелителя лесов и всея природы
асыка первый
верховный властитель всех обезьян и тех, кто к ним добровольно присоединился, презирая гнусное человечество, огадившее всякий свет мечты и слова, объявляем хвостатым и бесхвостым, в шерсти и плешивым, приверженцам нашим, что здесь в лесах и пустынях нет места гнусному человеческому лицемерию, что здесь вес и мера настоящие и их нельзя подделать и ложь всегда будет ложью, а лицемерие всегда будет лицемерием, чем бы они ни прикрывались;
а потому и тем, кто обмакивает в чернильницу кончик хвоста или мизинец, если обезьян бесхвост, надлежит помнить, что никакие ухищрения пузатых отравителей в своем рабьем присяде и хамском приседе, как будто откликающихся на вольный клич, но не допускающих борьбу за этот клич, не могут быть допустимы в ясно-откровенном и смелом обезьяньем царстве, и всякие попытки подобного рода будут караемы изгнанием в среду людей человеческих, этих достойных сообщников лицемеров и трусливых рабов из обезьян, о чем объявляем во всеобщее сведение для исполнения.
Дан в дремучем лесу
Скрепил и деньги серебряной бумагой получил б. канцелярист, забеглый политком обезвелволпала —
cancellarius
Алексей Ремизов
1918—1922 г. Petersburg, Charlottenburg.
Ахру— слово обезьянье на обезьяньем языке: американский ученый проф. Гарнерг в африканских лесах, сидя в железной клетке, от обезьян подслушал, и наш ученый проф. Ф. А. Браун тут в Берлине и без клетки глаз-на-глаз в Zoologischen Garten; а означает это ахру — огонь
Кукха
Розановы письма
В. В. Розанову{*}
Это я вам, Василий Васильевич, эту Кукху —
Все, что возможно пока, записал лунной крещенской ночью. А «Завитушку» потом — ее здесь уж на Lessingstrasse. (Где-нибудь, верно, сам Лессинг жил не-подалеку — вот места-то какие!)
Есть у меня две карикатуры на вас: одна из «Сатирикона», другая из газеты какой-то. Я бы приложил их сюда, да не знаю уж: нехорошо, говорят.
А по мне: ведь лучший портрет тот, где карикатурно, а значит, не безразлично.
В одном японском журнале поместили карикатуру на меня вместо портрета и без всякой оговорки. И ничего получилось: чудно, а все-таки живой, не то что в паспорте фотографическая карточка (Lichtbild — по-немецки).
У меня, Василий Васильевич, желтый паспорт! — за «Табак» мне, должно быть, такое.
Судьба-то, как ни прячься, а настигнет.
Ну, прощайте!
Помяните когда там, в надзвездье-то, Алексея и Серафиму: жить очень трудно нам на любимой-то земле — и придумать не знаю что и не сообразишься; одна надежда — чудесным образом.
8. 6. 23. Берлин.
РОЗАНОВЫ ПИСЬМА{*}
Читатель, не посетуй, что, взявшись представить Розанова через его письма к нам, рассказываю и о себе, о нашем житье-бытье.
Иначе не могу: нельзя говорить о птице, не поминая леса и поля, и о рыбе, не говоря о море, речке или пруде.
Человек измеряется в высоту и ширину. А есть и еще мера — рост боковой. Об этом часто. Но без этого Розанов — не Розанов.
О Розанове все можно говорить —
«он уж не знает страха смутиться перед людьми».
И надо: Розанов один — сам по себе — на своей воле.
Хочется мне сохранить память о нем. А наша память житейская, семейная, — нет в ней ни философии, ни психологии, ни точных математических наук.
Время действия: 1905—1911 г. И, как заключение, 1917 г. От революции до революции.