Том 6. Статьи 1863-1864
Шрифт:
Лето; по дороге едут дьяконица с пономарицей; лошадь бежит ленивой рысцой и махает хвостом. Из-под колес поднимается пыль, от которой дьяконица и пономарица по временам чихают.
— Чай, к Успенью-то поедете? — спрашивает пономарица.
— Поедем… а вы? — Ну, нам… — пономарица завистливо вздыхает, — а к Воздвиженью-то тоже поедете?
—
— Ну, нам… — пономарица опять озлобленно вздыхает. Собеседницы умолкают, лошадь махает хвостом.
— Чи-их! чи-их! уж какую же только нонче пыль уродил бог! — говорит пономарица.
— Да, нонче пыль ничего, — отвечает дьяконица и, немного помолчав, прибавляет: — Здравствуйте! и еще здравствуйте!
Опять молчание; лошадь перестает бежать, но хвостом махает. Дьяконица клюет носом, изъявляя очевидное желание вздремнуть. Одна пономарица не дремлет; ее угнетает мысль: сколько перемен кушаньев будет у воздвиженского попа.
— Матрена Петровна! а Матрена Петровна! — говорит она.
— Что вам?
— А мед-то у воздвиженских подают?
— Подают и мед.
— А сначала-то, чай, щи с рыбицей?
— Сначала щи с рыбицей.
— Ну, так!
Опять молчат. Лошадь, побежавшая было рысцой, опять пошла шагом. Солнце так и палит лицо дьяконицы, с которого льют крупные капли пота. Пономарица как-то так устроилась, что лицо ее находится в тени. Дьяконица только отдувается и приговаривает:
— Уж и жарынь же уродил господь!
— Чи-их! чи-их! — расчихалась пономарица.
— Здравствуйте! и еще здравствуйте! — ответила дьяконица.
— И к Казанской поедете?
— И к Казанской поедем… а вы?
— Ну, нам…
В это время едет навстречу пьяный мужик; он лежит в телеге и напевает:
Что ты, Дуня, приуныла * , Призадумавшись, шельма, сидишь?— Э! да это, никак, от Спаса наши конопляницы едут? — говорит он, поравнявшись с дьяконицей.
— Ну-ка, проваливай, суконное рыло! — ворчит пономарица.
Вдруг подле самой дороги запищал кулик.
— Ишь ты! — сказала пономарица.
— Божья тварь! — отвечала дьяконица и слегка усмехнулась.
— А к Покрову поедете? — спросила пономарица.
— Поедем и к Покрову, а вы?
— Ну, нам…
В это время телега въехала в деревню; у самой околицы чернеется кабак. Пономарица с дьяконицей переглянулись.
— Прру! — сказала дьяконица.
— Да стой же ты, лешой! — усугубила пономарица. — Матрена Петровна, при вас есть?
— Ну, и так поверят! чай, знакомые!
Пономарица начала слезать и задела за чеку сарафаном, на котором образовалась порядочная дыра.
— Ишь ты! — сказала пономарица, — точно вот в прорву! точно вот в прорву!
Дьяконица
— Вот ведь небось не заденет за чеку… о, чтоб вас!
В кабаке никого не было; собеседницы забрались к целовальничихе и спросили пива.
— И к Введению поедете? — спросила пономарица.
— И к Введению поедем, а вы?
— Ну, нам…
Чрез полчаса приятельницы, обнявшись, выходили из кабака. Дьяконица усмехалась; пономарица называла ее красавицей.
— И к Михаилу Архангелу поедете? — спросила пономарица, когда обе уселись в телегу.
— И к Архангелу поедем, а вы?
— Ну, нам…
Пономарица замолкла; ее грызла мысль, будут ли подавать у архангельского попа лапшу. Лошадь бежала рысцой и махала хвостом.
— Всё-то вы ездите! пропасти-то на вас нет! — молвила наконец пономарица и сплюнула в сторону.
Дьяконица усмехнулась.
— И к Николе поедете? — спросила пономарица.
— И к Николе поедем, а вы?
— Ну, нам…
Уж было довольно поздно вечером, когда приятельницы въехали в родное село. Пастух пригнал стадо; дьякон сам загонял худую коровенку; пономарь сидел на завалине и бездействовал. Ему нечего было загонять, потому что у них и коровенки не было.
— А к Рождеству поедете? — спросила пономарица, прощаясь с дьяконицей.
— Поедем и к Рождеству, а вы?
— Ну, нам…
«Несытое твое брюхо!» — думает лошадь вслед удаляющейся пономарице.
— А знаешь ли ты, что полуобразованность и жадность — две родные сестры? — раздается сверху голос, обращаясь, по всей вероятности, к лошади.
Квартира станового пристава; рассказывается история этого чиновника: прежде он брал взятки, но с тех пор как вышла из института и поселилась с ним его дочь, ангел Наденька, совершенно изменил свой взгляд на службу. Становой — красивый и добрый старик; чело его увенчивается великолепной лысиной, которая, в свою очередь, увенчивается прекрасными седыми локонами. О Наденьке нечего и говорить. Автор описывает ее так: «Всякому, — говорит он, — кто встречал на пути своем это неземное существо, становилось легко на душе и как-то отрадно».
Наденька и становой пьют чай; Наденька пристает к становому, зачем он становой?
— Помилуй, душа моя! — говорит становой, — как же мне не быть становым, коли я становым уродился?
— Становые все такие противные! — возражает Наденька и грациозно топает ножкой.
Становой задумывается и припоминает то время, когда весь, так сказать, во зле погрязал.
— А помнишь, Надя, — говорит он, тяжело вздыхая, — помнишь то время, как я… ( показывает рукой хапанца).