Том 4
Шрифт:
— Ты откедова? Проходной ярлык есть?
— Иду с обозом, у вожатого ярлыки, — придумал Касьян и повернул обратно.
Песни в сарае усиливались. Касьян подошел к кабаку и толкнул ногой низкую дверь.
В кабаке было много народу. Мужики в бурых шерстяных шабурах сидели на нарах, тянувшихся вокруг стен, и все разом громко говорили. Сплошной гул прорезывали отдельные выкрики. В одном углу несколько стрельцов, взобравшись с ногами на нары, пели песню. Посреди сарая на черном земляном полу горел костер, и дым, расползаясь серыми клубами, стоял под потолком, медленно уходя в отверстие
У стены напротив входа протянулась стойка, заставленная бочонками, жбанами и кружками; позади стойки стоял целовальник — высокий, дородный, с рыжей бородой лопатой и примазанными постным маслом кудрями. Хитрыми проницательными глазами окидывая сидевших в кабаке, целовальник посылал двух молодцов-подручных к бочонкам водки; они цедили зеленоватый напиток и подавали его посетителям.
Касьян постоял у дверей и, найдя свободное местечко на нарах, уселся среди нескольких крестьян, тянувших жалостливую и бесконечную песню. Один из них лез целоваться с другим и, всхлипывая, говорил:
— Прощай, Дорофей. Когда еще увидимся?
Дорофей с полузакрытыми глазами икал и так же тоскливо отвечал:
— Да я и теперь тебя не вижу.
Дверь стремительно отворилась, и в кабак ввалились несколько стрельцов с бердышами, и за ними согнувшись, чтобы не удариться о притолоку, вошел дородный пристав Ширяев. Касьян сразу узнал пристава и понял, что ему надо немедленно скрыться из кабака.
Все затихли. Только два мужика, охмелевшие и сидевшие в обнимку на нарах, тянули тонкими голосами:
Ах, тошным-то мне, доброму молодцу, тошнехонько. Мне да не пить-та, не есть-та, доброму молодцу, не хоцца…Несколько человек метнулось со своих мест. Пристав кликнул:
— Сиди, где сидел, не мотайся, сейчас всех допросим.
Трое стрельцов стали обходить сидевших, которые торопливо лезли за пазуху или за голенище, доставали тряпицы; в них были завернуты свитки с «свободными проходами» и отпусками. [110] Когда стрельцы остановились перед Касьяном, он сказал:
110
Отпуск — паспорт.
— Я здесь в лесу корье драл по кожевенному делу.
— А проезжая грамотка есть?
— У товарищей.
— У товарищей? Ишь какой! А твой товарищ где — здесь в лесу? Ты поди не корье дерешь, а тулупы с прохожий?
— Здравствуй, знакомец, — раздался вкрадчивый голос. — А ведь ты, ей-ей, нашенский, из Пеньков… — Рядом со стрельцами стоял староста Никита и, потирая руки, смотрел на Касьяна.
Пристав, опираясь на саблю, сидел за столом и расспрашивал целовальника, который, кланяясь, объяснял:
— Здесь через засеку не пройти нигде, окромя
Пристав, услыхав слова старосты, оторбался от целовальника.
— Где нашенской? Этот малец? Он чей же будет?
— Деда Тимофейки Чудь-палы приемыш. У него в кузнице кувалдой бьет. — Подойдя ближе к боярину, староста шепнул ему на ухо: — Верно, и все бегунцы поблизости. Надо их разыскать, а этого паренька, если будет упираться и не скажет…
— Тогда прижечь или прищемить. У меня он запоет!
Один стрелец взял Касьяна за ворот:
— Иди за мной!
Вместе с Касьяном в кабаке было задержано еще несколько человек. Одни падали на колени перед приставом и молили их отпустить, другие угрюмо шли, исподлобья поглядывая по сторонам, точно отыскивая, куда бы им убежать. Но стрельцы шли по бокам с отточенными бердышами и привели задержанных к бревенчатой башне.
За арестованными шли в стороне несколько любопытных и всхлипывавшая девочка в синем сарафанчике, утиравшая кулаком слезы.
Пойманные опустились на землю под башней. Касьян улегся, подложив камень под голову.
Аленка стояла невдалеке и решила, что Касьян ее видел, но нарочно притворяется, точно ее не знает. Она повернула обратно, вышла из деревни и, когда избы скрылись за кустами, опрометью бросилась бежать к той избенке, где остались ее дед и бабка. Тимофейка, выслушав рассказ Аленки, приподнялся и угрюмый уселся на телеге.
Дарья, раскачиваясь, стала причитывать:
— Тимофей Савич, родненький, у тебя и седины и разума много. Придумай, как спасти Касьяна. Ведь раскаленное знамя [111] припекут ко лбу. Или суставы выдернут…
Тимофей спустил ноги с телеги, что-то прошептал, вытащил сундучок, порылся в нем и достал небольшой подпилок. Потом сердито накинулся на Дарью:
— Рано голосить начала. Скоренько давай мне каравай и кувшин.
Дарья разом умолкла, достала из мешка черного хлеба. Тимофей осторожно прорезал ножиком отверстие в хлебе около нижней корки, всунул туда подпильник и залепил мякишем.
111
Знамя — клеймо.
— Ну, смотри, Аленка, будь сторожка да оглядчива. Перед самым ямом зачерпни воды и побойчее иди. А там поплачь перед стражниками и скажи: «Позволь, дяденька, парнишке запасу передать». Да говори кротко, незаристо.
Аленка скрылась в сумерках. Тягостно тянулось время. Бабка ходила к самому яму, высматривала, слышала и голоса и песни и растревоженная вернулась.
Месяц острыми рогами высунулся из леса и стоял над избой, когда послышался шорох травы и возле телеги выросли две тени. Аленка вскарабкалась на телегу, свернулась калачиком и, закрывшись тулупом, разом заснула. Касьян шел прихрамывая.