Том 4. Маски

Белый Андрей

— Я — подставное лицо; — подбирал свои вырезки Тителев в дикую пятнами папку, — сигайте с Иванчиным-Писаревым, точно с торбою расписанной — по деревням: лыком шить по парче… Только… —

— пальцем настукивал. —

— Брат с поручителем встретится, — палец он выбросил в пол, — у меня-с!

И — товарищ Торборзов вошел; сталь — не мускулы; серый гранит — не лицо; Никанор его сразу узнал: тот рабочий, который на дворике Психопержицкой прислушивался, как ругали их; значит — подосланный… — «нашими», чуть не сказал

он себе!

— Коли ночью сегодня, товарищ Торборзов, — оскалился Тителев, — что, то — ракетою дерну вам: с крыши… Валите тогда через Психопержицкую: в сломины; сталелитейщикам роздано?

— Роздано: в двадцать минут душ пятнадцать при бомбах слетится…

— Не думаю, чтобы сегодня, а все же: чуть что, — так? Торборзов, — как не было.

Тителев, локти расставив, схватись за подмышки, откинулся, переблеснул тюбетейкой; и, выставив красный жилетец, зевнул в дико-сизые стены, оглядывая Никанора, решавшего смутный вопрос, все недели тревоживший:

— Кто ж поручитель? Цецерко-Пукиерко?… В сущности, — новый полон?

Над окурком тиранничал: рвал и разбрасывал. Тителев, пряча портфели, портфель показал:

— Тут бумажки, которые ну-те, щипали из томиков вы в Табачихинском… Целы… Коллекция… Вам — не отдам; брату ценный подарок, — не вам.

В каждой хватке — орудие, в поте лица передуманное.

— Ну, а я, — Никанор; и — пошел.

Ему Тителев — вслед:

— Вы — окурки, окурки-то: вы их берегите-ка: торжище… — он показал на рассор. — Да вам, может, монет?

Никанор, разъерошенный, — взаверть:

— Как видите: сыт я по горло; обут и одет, — руку сунув в жилетный карман, перебренчивал, точно полтинниками, пятаками своими.

— И то: у меня куры тут, — перебренчивал он, — не клюют…

В коридор.

— Ну, — как знаете!

Тителев точно ломотой суставов страдал: простонал, по-тому что сквозь вой снеговой он расслышал, как — в стены бросается белое поле, дверями шарахая, точно оттяпывая толстой пяткою; вот «он» войдет, колыхаяся зобом — сееброволосый, под бременем болей заохавший.

— Он —

— Химияклич —

— старик!

И сжимая в грудях кулаки, он попросит опять, как просил уже (громким, грудным человеческим голосом), чтобы открытие взять от профессора, — ясным профессору сделавши; долг его силу открытия делу рабочего класса отдать; это дело Терентий Тителев, убегая в Лозанну, «старик», как ребенка, в колени сложил.

Если бы только «старик» догадался, — открытие уже в руках?

Почему утаил перед партией?

Интеллигент с сантиментами —

— Терентий Тителев!

Если старик догадается?

И — из бессмыслиц, качающих все, что ни есть под окном, чтобы все, что ни есть, разорвать, — человеческий голос:

— И «т ы» — меня бросил?

— И «т ы» — отступился, товарищ, друг, брат!

Если он, даже он зашатался, так — что же Леоночка!

«Бац» —

крыша —

— «бац!».

И Леоночка

В двери — Леоночка!

Видела профиль его удлиненный и волчий: прижатые к узкому черепу уши; и нежною жалостью все передернулось в ней: он — овца в волчьей шкуре, которая травит… волков!

И, подкравшись, погладила:

— Брось ты, — Лизаша!

Но — знала: «овца» разнесет все препоны; ее разнесет, коли что!

— Ты бы лучше постукала мне!

Узкогрудой дурнушкой, бровки сомкнув, села; целилась в текст; дрезготнул «Ундервуд»; перещелкивали, как зубными коронками, клавиши; буквы плясали вприсядку.

И вдруг перестал: не слышался щелк.

Как вода рвет плотину и сносит стога с берегов, та, неслась она в прошлое; под неосыпные свисты; там пырснью отсвистнулся Козиев Третий, как занавес сорванный, из-под которого старая драма, — в который раз — пусто разыгрывалась; перед ней — промелькнули —

— Анкашин Иван,

— Кавалевер,

— Мадам Эвихкайтен!

Терентий же Титович, лежа на старом диване, наискивал лбом — не глазами, закрытыми книгой, которую, лежа проглядывал он; он ей — «муж».

Приподнялся на локте с дивана потертого-

— Что ж ты не пишешь?

Да как ей писать?

«Он», «отец» — невидимкою!

Мрак, одев фрак, из угла выступает двумя черно-синими баками, а не заостренными бронзовым черчем теперешней, перекисеводородной своей бороды, но все с тем же цилиндром; его громкий голос, — родной, — как густой фисгармониум.

Он в ней живет темпераментом негрским: она ж — негритянка!

— Опять все напутала?

И над машинкою, — клок бороды, желтой, шерсткой: е бронзовой!

— Нет, я уж сам!

Негритянские полчища

Двери остались открытыми; видели: Терентий Титович в тускленьком свете стоял — руки в боки, вперясь бородою в колпак «Ундервуда»; снял, сел; чистил клавиатуру; нацелился в текст; двумя пальцами задроботал.

Завернулась она от него занавесочкой черной; сугробы острились серебряно в голубоватом растворе; и — думалось: неописуемый ужас прошелся меж ней и отцом — вот уж два половиною года.

Из ротика — быстрый дымок; окно желтое из кабинета стреляло квадратами света; и крест проморчил в снега за окном; но в кресте теневом — вдруг очком встарантил… Никанор: точно сыщик!

Язык показала в окно; и — упала на черное кресло, чтоб Желтым ужасным пятном вырезаться с него:

— Знать, преступник: отец, — до рожденья!

Упала: но пав, раскосматясь, вскочила; и — бегала в Желтом халатике с крапами, в воздух стреляя дымками.

В открытых дверях кабинетика лихо могучие плечи упо-рились, жестко усы подымались; трещал «Ундервуд»: —