Том 3
Шрифт:
— Почему ты плачешь? Тебе жалко урусутских богов?
— Что он сделал, что он сделал! В безумии джихангир приказал связать руки и ноги маленькой Юлдуз-Хатун…
— Это его право. Муж делает со своей женой, что захочет.
— Мою нежную госпожу привязали к нукеру, который сторожил ее дверь… Их выбросили в сад, в снег, где бегают собаки-людоеды. Сейчас придет шаман Бэки и его помощники и задушат ханшу Юлдуз и молодого нукера.
— Это не мое дело. Я участвую в войне, а в юртах жен джихангира
— Джихангир никого не слушается, кроме тебя, непобедимый. Спаси Юлдуз-Хатун! Клянусь, она ни в чем не виновата: нукер — ее родной брат!
— Напрасно ты ко мне пришла, китаянка! Поищи Хаджи Рахима, который пишет книгу походов Бату-хана. Он его учитель, его почитает джихангир. Он даст лекарство, от которого Бату-хан выздоровеет и простит свою маленькую жену.
— Куда я побегу ночью, когда всюду стоит стража! Где я найду сейчас Хаджи Рахима! Шаманы сегодня задушат мою маленькую госпожу, а завтра никакие врачи уже ее не спасут!..
Китаянка упала на пол и билась головой в отчаянных рыданиях.
Субудай осторожно обошел ее, открыл дверь и позвал стоявшего на страже нукера:
— Беги к юртджи! Скажи, чтобы немедленно шли ко мне! Все!
— Внимание и повиновение! — ответил нукер и побежал, гремя оружием.
Глава шестая
В МОНАСТЫРСКОМ САДУ
В голубом свете ущербной луны туманными тенями стояли монастырские деревья с клоками снега на ветвях.
Под старой яблоней, широко раскинувшей искривленные сучья, подпертые кольями, облокотился на копье монгольский нукер. Стоя по колено в снегу, он смотрел удивленным, недоумевающим взглядом на снежный сугроб. Там лежали два тела: воин в кольчуге и молодая женщина в золотистой шелковой одежде, связанные за локти, спина к спине. Голова воина была обнажена, и длинные черные кудри, обычные у молодых кипчаков, разметались по плечам.
Воин что-то говорил, женщина изредка со стоном отвечала. Нукер не понимал их шепота. Он вмешивался, стучал копьем.
— Я скажу, что ты мой брат, и ты будешь освобожден. Джихангир даст тебе золота, коней и оденет тебя в шелка…
— Я не хочу быть только братом. Я счастлив умереть рядом с тобой. Я скажу Бату-хану, что ты моя хурхэ. [53]
— Ты этого не скажешь. Мы должны вырваться из этой беды и спастись… Ты поклянешься Аллахом, что я твоя сестра.
Монгол поднял копье:
— Байза! Замолчите! Джихангир запретил вам говорить.
Стороживший нукер хорошо знал связанного воина: это был смелый, ловкий юноша из передовой сотни, ездивший на отличном коне, любимец сотника Арапши.
53
Хурхэ —
Что помутило его разум? Как он посмел поднять глаза на молодую жену джихангира? Теперь ему придет скорый конец.
Между старыми деревьями пробиралась стая больших монастырских собак. Передние подошли совсем близко и ждали, посматривая на лежащих, как на свою скорую добычу. Одна из собак подошла слишком смело. Нукер метнул копье и пробил ей спину. Собака с визгом бросилась в сторону, волоча копье. За ней умчались остальные. Монгол пошел через глубокий снег, подобрал копье и вернулся на свое место.
Стукнула дверь на крыльце. Заскрипела калитка. Несколько человек шли по тропинке. Собаки снова подняли лай и бросились навстречу.
Показались Субудай-багатур, Арапша, Хаджи Рахим и три нукера. Хаджи Рахим нес зажженный резной фонарь из промасленного шелка. Он первый, большими шагами, поспешил к Юлдуз, склонился к ней и осветил тусклым светом фонаря ее страдальческое лицо.
— Когда-то ты меня кормила… Ты приносила молоко и горячие лепешки и продлевала дни бедной жизни дервиша! Что же ты теперь, маленькая Юлдуз-Хатун, потонула в урусутских снегах? Ты можешь стать добычей этих голодных псов! Скорее, скорее очнись!
Хаджи Рахим поставил фонарь на снег и с трудом развязал обмерзшие веревки. Он помог приподняться полубесчувственной, застывшей Юлдуз. Арапша завернул ее в соболью шубу. Развязанный Мусук вскочил и подошел, шатаясь, к Субудай-багатуру, стоявшему неподвижно, расставив ноги, будто все, что происходило, его не касалось.
— Чей ты сын? Скажи ясно! — спросил Хаджи Рахим.
— Вольного ветра! — ответил Мусук.
— Кто эта женщина? — продолжал Хаджи Рахим. — Знаешь ли ты ее?
Мусук молчал. Из шубы послышался слабый голос:
— Это мой брат, Мусук. Мы оба дети Назар-Кяризека из Сыгнака.
— Все это верно! — сказал Хаджи Рахим. — Я узнаю обоих.
— Довольно! — вмешался Субудай-багатур. — Что говорит Хаджи Рахим — то всегда верно! В этом доме черных шаманов все потеряли разум… Воин Мусук! Ты докажешь мне, какой ты «сын ветра». Ты поедешь вперед, на самую трудную разведку… Нукеры! Отнесите Юлдуз-Хатун в ее покои.
Из-за двери кельи, где помещался джихангир, слышались странные крики и дикий, всхлипывающий вой.
У стены жались нукеры.
— Что там случилось? — спросил Субудай-багатур.
— Джихангир свирепствует! Он порубил мечом урусутских богов и зарезал двух друзей-блюдолизов. Теперь он плачет.
— Как плачет?
— Разве ты не слышишь?
Субудай подошел к двери. Оттуда раздавался вой то шакала, то гиены…
— Не входи! Он зарубит тебя…